← All posts tagged однажды

terine
однажды Сегодня утром я шла дворами между студенческими общежитиями. Я шла к бабушке. Напротив стены с изображением Александра Блока, на тропинке, лежала флешка. Я подняла её, отряхнула от снега и спрятала в карман. На флешке была надпись: «Инновационная Радиоэлектроника», и я решила, что её потерял студент ТУСУРа. Пока мы с бабушкой были в кухне (я пила чай, бабушка занималась цветами), я рассказала о своей находке и предложила посмотреть, что на неё записано. На флешке оказалось много файлов: фотографии, презентации, отчёт о преддипломной практике, сканы документов и прочее. Поскольку бабушка работает в ТУСУРе, мне показалось забавным, что она могла бы лично передать эту флешку тому, кто её потерял. Во всех документах, в шапке, был указан ТГУ. Бабушка уже собралась кому-то звонить, как вдруг мне в голову пришла идея: поискать Александра (так зовут студента) в социальных сетях и, если найду, написать ему. Вернувшись домой, я так и сделала. Александр тут же ответил. Мы договорились, что он подъедет к моему дому. Через 2 часа произошёл обмен флешки на шоколадку. На прощанье я сказала: «С праздником!» Вот такая милая история приключилась со мной сегодня, в Татьянин день. И это уже третий человек, которого я отыскиваю в соцсетях, чтобы отдать то, что нашла на улице. Но шоколадка – первая.

terine
laconique однажды Удариться головой об лёд, упав с высоты велосипеда, – значит, ещё раз убедиться в том, насколько непрочна человеческая жизнь и насколько силён человеческий организм.
terine
однажды Как вы уже знаете, я разместила у себя на рабочем месте пару фотографий; хочется верить, эти фотографии помогают мне сохранять должный настрой и внутреннее равновесие. Сегодня случилось неизбежное: образ с фотографий воплотился в реальности. Это меня не удивило и не испугало, моё спокойствие, как ни странно, осталось неизменным. Я переводила взгляд с фотографии на человека, с человека на фотографию, думая при этом примерно так: "Какую бы ещё фотографию разместить у себя на рабочем месте, чтобы она не только ожила, но и стала частью моей жизни?" Ещё я подумала о том, что волшебство, действительное, а не вымученное, берёт своё начало в незатейливой и казалось бы бессмысленной игре чувств и воображения, в нежности, любви, дурачестве.
terine
однажды Новый рюкзак заказан, но ещё не получен, а использовать старый — значит, рисковать что-нибудь потерять. Сегодня утром я распределила все необходимые вещи по карманам спортивной куртки: телефон, ключи, зелёное яблоко, платки, сто рублей и резинку для волос, оставив дома кошелёк и термос, в котором обычно перевожу свой обед. Я вышла налегке и направилась в сторону гаража. Всё как всегда, но вместе с тем чувствовалось что-то новое, чарующее. Отсутствие тяжёлого рюкзака за спиной создавало ощущение, будто я просто прогуливаюсь, просто иду к гаражу, чтобы просто покататься в своё удовольствие. После работы, ступив одной ногой на педаль, а другой толкаясь об асфальт, я ещё раз почувствовала непривычную лёгкость. Гнать велосипед было по-новому весело и приятно. Когда я возвращалась пешком домой, мне казалось, будто я всего-навсего выходила купить хлеб, и это тоже было необычно и приятно. Вчера вечером, перед сном, я прочла рассказ Чехова "Страх"; настроение этого рассказа созвучно с моим теперешним состоянием: помимо лёгкости, я нахожу в себе необратимый страх перед обыденностью. Почему всё устроено именно так, а не иначе? Этот вопрос вызывает ужас и, как ни странно, тоску. Завтра я опять буду без рюкзака, распределю по карманам те же вещи, к которым добавлю паспорт, флешку и повестку в суд.
terine
однажды Неподалёку от места, где я работаю, расположен офисный городок — тихое, сонное скопление кабинетов и вывесок, наполовину скрытых в тропической зелени и кирпичной кладке. В одном из кабинетов я заказывала печать фотографий, эти фотографии я выставила позже у себя на письменном столе. Офисный городок открылся мне случайно, когда я в обеденное время каталась по напитанным солнцем асфальтированным дорогам, в облаке встречной пыли, среди автомобилей и мимо прищуривших глаза пешеходов, раскачивавшихся у обочин. Я привязала велосипед к чёрной металлической решётке и, не снимая шлема, зашла в одно из офисных зданий, узких, прозрачных и чистых, наполненных странными запахами и предметами, в простоте которых угадывалось что-то колпашевское и потому милое. От волнения и удовольствия у меня началась почти лихорадка, я чувствовала, как по спине и ложбинке на груди стекают долгие капли пота, отчего становилось и щекотно, и спокойно одновременно. Здание обслуживал _А_министратор_ , на столике в углу лежали журналы, за кадкой с пальмой прятался пузатый огнетушитель, первый этаж был затоплен кислой водой. Девушка, печатавшая мне фотографии, ела горох, и, кажется, мы были единственными дышащими в здании. На подоконнике стоял и работал напольный вентилятор, обращённый головою в открытое окно; на стене висели изображения Эйфелевой башни, календарь 2012 года и одна очень красивая картина — дивное смешение воды, красок и точных движений кисти. Покидая здание, я подумала о том, что работа — любая работа по своей сути — это волшебство, которое редко ценит работающий и никогда не видит тот, кто исполняет другую работу или не работает вовсе; в этом волшебстве нет ни смысла, ни необходимости, но это то, что питает наши мысли, наше любопытство и наше неравнодушие к жизни. А ещё я подумала о том, как же прекрасно быть чудаком и любить чудачества.
terine
однажды Кажется, это не то событие, которым стоит особо гордиться, но, наверно, и не то, о котором стоит промолчать. Мои задачи представлены под номерами 9 и 23: selivanov.ru Я всё ещё надеюсь получить экземпляр журнала и похвастаться перед близкими. Ну, а пока что хвалюсь перед вами.
terine
однажды Теперь, когда в моих делах сложилась долгожданная определённость, я могу рассказать вам одну историю. Года четыре назад, зимой, я ехала по Тверской в маршрутке не помню куда, не помню зачем, смотрела в заледеневшее окно и размышляла о том, как было бы здорово работать в здании на этой улице и добираться до работы на велосипеде. Мне понравилось вполне определённое здание, о нём я и думала. Что касается велосипеда, то я представляла абстрактный велосипед, прочный, большой, удобный для езды по любым дорогам и в любую погоду, даже зимой; в моей классификации такой велосипед получил название "спортивный". И вот теперь я работаю в этом самом здании, езжу на работу на "спортивном" велосипеде, который мне подарили на день рождения два года назад, и вспоминаю свои мысли в маршрутке. Я получила даже больше: я езжу не в одиночестве. Мой постоянный спутник работает в здании по соседству. Это он подарил мне велосипед.
terine
Колпашево однажды Пока я обдумывала и набирала сообщение, образовавшаяся у горизонта синева медленно расступалась, превращаясь в бело-серый, почти молочного цвета навес из облаков. Вдали приглушённо ударил гром, и с неба посыпался частый и сильный дождь. Сквозь стёкла, мгновенно замутнённые дрожащими и прерывисто стекавшими вниз каплями, похожими на водянистую пыль, виднелся двор: намокшие свежие доски, сырые опилки, разжижевшая чёрная земля. На письменный стол передо мною легла неожиданно густая и широкая грозовая тень.

Перечитав сообщение, я заметила, что полумрак рассеялся и небо стало обнажённо-белёсым и плотным; комната, очертания которой как будто вытянулись и отступили вглубь, наполнилась холодным бледным сиянием, исходившим от окрашенных белых рам.

Вспыхнула молния. По небу, волнуясь и запинаясь, пробежал гром, по-прежнему далёкий и приглушённый. Резким порывом ветра дёрнуло на бок берёзы, которые едва не переломились, со свистом коснувшись шелестящими ветвями травы. Внезапно дождь прекратился. На проводах повисли крупные, тяжёлые капли. Через некоторое время дождь пошёл вновь, но мелко, редко и незаметно. Во дворе послышались людские голоса. Гроза кончилась, не успев начаться.

«Такое суровое, многообещающее начало, – подумала я, – и такое быстрое и неинтересное окончание».

Однако вскоре дождь усилился, и о зеркальную поверхность луж, поднимая бурлящий шёпот и звон, стали ловко ударяться маленькие тонкие гвоздики, падавшие шляпкой вниз.

За линией леса и за кирпичными домами показались огромные белые-пребелые облака, высоко над которыми открывалось чистое голубое небо, омытое недавним дождём.

После обеда я откинула рукой занавеску и выглянула в окно. Внизу, во дворе, двое мужчин с красными вспотевшими лицами и небрежно расстёгнутыми, словно разорванными воротниками перебрасывали и распиливали доски. Переведя взгляд далеко вправо, я различила скопившуюся у горизонта послегрозовую синеву, глубокую и глинистую, вызывавшую у меня удивление и восторг.

«Как жаль, – сказала я себе, ощущая грусть и неясную потребность наблюдать за тем, что происходит за окном, – как жаль, что гроза едва тронула эти места, едва залила дождём зелёную поляну за дальними сараями, едва расшевелила, едва раскачала густой, растущий частоколом лес, едва затемнила бескрайний небосклон моей сонной жизни».
terine
письмо однажды Когда-то давно по колпашевскому телевидению показывали интервью с мужчиной, служившим по контракту в Чечне; в частности, его спросили, почему он постоянно возвращается на войну, не страшно ли ему, на что он ответил очень просто: «Ко всему можно привыкнуть, даже к войне». Эти слова он произнёс так, словно говорил о чём-то обыденном и понятном. Его ответ до сих пор звучит у меня в голове. Тогда и после я много размышляла о силе привычке и о том, что человек и правда может привыкнуть ко всему.

Несколько месяцев назад я работала ассистентом у хирурга, суровой женщины лет шестидесяти со своеобразным чувством юмора и острым умом. Первый же рабочий день стал для меня испытанием. Я думала, что рухну на пол от тошнотворных запахов и всего увиденного, чем окончательно рассержу хирурга, которая почти кричала на меня из-за моей несообразительности и из-за того, что ей приходилось объяснять мне даже самые простые вещи. Мне удалось-таки взять себя в руки и справиться с белёсой пеленой перед глазами. Кроме того, хирурга почему-то очень удивило то, что я умею правильно подавать ножницы, и она стала относиться ко мне по-доброму и с уважением. Да-да, именно правильно поданные ножницы положили начало нашим хорошим отношениям, говорю это со всей серьёзностью и без преувеличения. Рабочий день кончился, мне всё ещё было дурно, кружилась голова. Помню, я сидела на стуле около открытого окна и пыталась описать свои ощущения научному руководителю, которая посмеивалась надо мной, но, судя по всему, была рада, что хирургу ассистировала именно я, а не она. В следующие дни работалось легче. Я удивлялась тому, что вид крови и разрезанной плоти, как и запах жжёной кожи становились для меня чем-то привычным и банальным. Мне всегда казалось, что я до невозможности брезгливый человек, но, работая с хирургом, я поняла, что это заблуждение и что так называемая брезгливость – это надуманный страх и всего лишь отсутствие привычки. В какой-то момент во мне даже проснулся интерес к тому, от чего раньше я могла бы упасть в обморок. Я стала задумываться о своих возможностях, о которых едва знаю или не знаю вовсе из-за устоявшихся представлений о самой себе. Я стала часто вспоминать слова: «Ко всему можно привыкнуть, даже к войне».

Так и сейчас, если что-то новое не даёт мне покоя, я говорю себе: я к этому привыкну, нужно только дать себе время – пять минут, или несколько дней, или… Впрочем, есть кое-что, к чему я не привыкну никогда. Вы и сами прекрасно знаете, что это. Знаете наверняка.
terine
однажды Это было так давно (au temps jadis, как сказали бы французы), но чувства говорят об обратном. Не могу не написать. Итак, в пятницу, после обеда, я сидела за столиком в столовой, поджидала Наташу и неторопливо пила холодный чай из бутылочки. Соседние столики были почти пустыми. От нечего делать я наблюдала за немногочисленными жующими и скучала. Через столик от меня сидели два парня – блондин и брюнет. Оба так смачно жевали, что я вдруг почувствовала к ним нежность. Я продолжала наблюдать за ними, пока наконец не приковала к себе вопрошающий взгляд блондина. Застыдившись, я опустила глаза, и в голове у меня стали блуждать странные мысли. Для того чтобы влюбиться в парня, думала я, достаточно посмотреть на него, когда он ест. Варить, жарить и печь для своего возлюбленного – это, оказывается, не просто женская обязанность. Это особого рода удовольствие. Разве это не здорово – глядеть, как любимый уплетает приготовленное тобою блюдо? Честно говоря, для меня эта мысль стала откровением, поскольку я никогда не любила готовить. Я перевела взгляд на тучную женщину, сидевшую за столиком у стены. Чтобы не пачкать руки, она откусывала от сосиски в тесте, насажанной на вилку. Она ела с таким волнением на лице, что невольно вызвала у меня улыбку. Возможно, у себя в кабинете эта дама очень серьёзная и суровая, подумала я, но, боже мой, глядя на то, как тщательно и с каким удовольствием она ест, можно полюбить и её. Вскоре моё внимание привлёк пенсионер лет семидесяти. Я даже не заметила, когда он пришёл и сел за столик напротив моего. Он был одет в старые, истёртые до серого налёта джинсы и застиранную сиреневую рубашку с влажными пятнами под мышками. Согнувшись над тарелкой, он осторожно ел суп. Больше он ничего себе не купил. На коленях он держал сумку, из которой виднелся мешочек, сделанный как будто из фольги. Из этого мешочка дед доставал ломтики серого хлеба и заедал ими суп. Внутри меня что-то сжалось. На деньги, которые я истратила сегодня, можно было бы купить не меньше 10 тарелок супа… В тот момент, когда я подумала об этом, дед повернул голову в мою сторону. У него были бледно-голубые глаза и ещё не дряблая, загорелая кожа. Он смотрел не осуждающе. У меня вдруг потеплело на сердце. Мысли приходили громоздкие и бессвязные, но и с ними мне было очень хорошо и приятно. Я перевела взгляд на парней. Блондин, нахмурившись, рассматривал старика. Брюнет о чём-то говорил. «Когда-нибудь и к тебе придёт старость», – подумала я. Что было дальше – не помню. В воспоминаниях на этом месте значится ровный и аккуратный разрыв, как будто по линейке, за которым расплываются и тают световые пятна.
terine
письмо однажды Перечитывая дневниковые записи прошлых лет, я с удовольствием, а иногда и с удивлением воскрешаю в памяти те многочисленные события и впечатления, теперь почти позабывшиеся, из которых складывалась моя жизнь, такая обычная здесь и сейчас и столь увлекательная и бесконечная в воспоминаниях.

После обеда лил дождь. За городом, в районе Богашёво, где наша семья имеет два земельных участка, сделалось слякотно, сыро и ужасно грязно. Мокрая земля набухла, почернела и стала вязкой, как творог. На траве и листьях застыли крупные капли холодной воды, которые с лёгкостью слетали на одежду и волосы при каждом шаге, при каждом прикосновении рукой. Среди кустов малины я обнаружила маленькое отверстие в земле. Решив, что это мышиная нора, я позвала сестру. Она проковыряла отверстие палкой и сказала: «Здесь столько много нор, и они все пусты». Однако моё воображение уже рисовало свои удивительные картины. Земля стала подниматься, лопаться – и наружу выскочил большой разъярённый лев с косматой гривой и разинутой пастью. Мы с сестрой, перепуганные до смерти, бросились к домику, не замечая ни грядок, ни кустов картошки. Лев кинулся за нами вслед. Бог знает, откуда он взялся в наших краях и что делал под землёй. Возможно, это был вовсе и не лев, а разгневанный мышиный король, чью нору мы потревожили; обернувшись львом, он легко мог расправиться с обидчиками. Вместе со мной и сестрой в домик успели забежать и родители. Мы в спешке закрыли дверь на замок и, немного погодя, опомнившись и осознав, что здесь и сейчас происходит нечто фантастическое, не подающееся объяснению, осторожно глянули в окно. Лев сторожил дверь снаружи. У нас не было ружья, и поэтому нам оставалось только одно – прийти в отчаяние. Вдруг голос сестры вырвал меня из мира сказок. «Что?» – переспросила я. «Что бы ты сделала, если бы на час исчезли все люди, кроме тебя?» – терпеливо повторила сестра. Я задумалась. «Я бы прошлась по магазинам… или по чужим квартирам», – бойко сказала сестра. «А я бы покаталась на самом крутом велосипеде!» – ответила я неуверенно.

Эта запись была сделана восемь или девять лет назад, а может быть, и раньше…
terine
Колпашево однажды Дул порывистый ветер. Створка окна ходила из стороны в сторону, издавая приятный скрип. Я стучала кончиком карандаша – белой твёрдой резинкой – по полой крышке точилки-контейнера, наслаждаясь тупым ритмичным звучанием, с тоскою думая о том, что мне не о чем писать, разве что о воспоминаниях, которые можно поштучно вытягивать из памяти, словно петли на свитере.

Когда я вновь осознала себя, я была уже на улице. Я сжимала в руке свою любимую летнюю кепочку.

Во дворе и в городе всё переменилось и стало как будто другим. Поднялся сильный холодный ветер. Высоко над домами нависло тёмно-голубое неподвижное небо, сохранившее обрывки облаков и сиренево-серых туч. Всё самое тонкое – стебли, травинки, мои нервы – трепетало и жалось к земле. Удручающе и недобро шелестело многоголосье берёзовой листвы.

Когда я проходила мимо пустыря, где раньше стояла деревянная двухэтажная больница, начался дождь. Капли слетали с высоты под острым углом и легко попадали прямо в глаза. Я натянула козырёк ещё ниже.

Утихнув, дождь начался вновь и прекратился только через час, так и не став ни ливнем, ни грозою. На небе собирались и разбегались низкие тучи.

Я остановилась напротив глянцево-чёрных останков сгоревшего деревянного дома, некогда жилого. Вокруг росла мелкая зелёная трава – такая, которую можно увидеть рядом с каждым деревянным домом. Потом я шла вдоль безлюдной аллеи, мимо клумб, покрытых редкими цветами и клубнями конского навоза. С неба лился серый свет; в тени густых деревьев было темно и мрачно; однако внутри меня ни серости, ни мрака не было, я чувствовала лишь печаль и странную легкость. В голове блуждали тихие мысли.

Почему мы любим какие-то места на Земле? Не потому ли, что они благосклонны к нам? Не потому ли, что они привлекают нас своим отношением к нам? Стоит только населить эти места ужасом и разочарованием, как мы уже бежим от них, словно нас гонят с позором прочь, хотя на самом деле нас толкают за собою ложные ожидания и привязанности. Никакое место на Земле не особенно, но оно становится особенным, если мы соединяем его с нашими самыми живыми мыслями, так что потом уже не можем различить, что есть наши мысли, а в чём проявляется действие природы…

От этих размышлений меня отвлекла забавная картина. За зданием администрации росла высокая старая ель, местная Пизанская башня, застрахованная от падения тонкой веткой, круто воткнутой в землю. Я сделала снимок и решила идти домой.
terine
однажды Как-то раз во время ужина я выборочно перечитывала «Обыкновенную историю» и вдруг обнаружила очерченный простым карандашом абзац, впечатливший меня ещё при первом прочтении, но теперь позабывшийся. И вновь меня поразила заключённая в нём мысль, которая в таком авторском выражении едва ли приходила мне в голову, однако она, эта самая мысль, удивительно точно описывала моё отношение к жизни, то ли действительное, то ли желаемое, – здесь мне сложно провести чёткую границу.

Положив вилку на стол, я прочла:

«Как весело, как приятно гулять одному! – думал он, – пойти – куда хочется, остановиться, прочитать вывеску, заглянуть в окно магазина, зайти туда, сюда… очень, очень хорошо! Свобода – великое благо! Да! именно свобода в обширном, высоком смысле значит – гулять одному!»

Я закрыла книгу и, размышляя над прочитанным, продолжила ужинать. Я ела не спеша; мысли в моей голове сменяли друг друга довольно быстро, и я не знала, какой из них верить и что именно думать.

Сейчас я рассуждаю так: в любом противоречии (идей, а не людей) одновременно правы и не правы обе стороны, и в их конфликте рождается истина, или, другими словами, более вдумчивое и глубокое понимание сути противоречия. «Я люблю гулять одна» и «я не люблю гулять одна» – и то, и другое верно, но в каждом конкретном случае силу имеет лишь одна сторона, и только тогда, когда я начинаю размышлять над тем, почему я выбираю то или иное, «люблю» или «не люблю», мне кажется, что противоречие всегда будет мучительным и что разрешить его невозможно.

Чем больше времени я провожу наедине с собой, тем больше меня манят одинокие неспешные прогулки по городу, в которых и правда есть что-то увлекательное и чарующее. Но всякий раз, когда я делю свои прогулки с любимым человеком, я чувствую готовность навсегда отречься от своей странной любви к одиночеству в толпе. Когда же любимый покидает меня, я вновь обращаюсь к самой себе и вновь нахожу радость в уединении, ощущая спокойствие и свободу, думая категорично и уверенно: «Я люблю гулять одна»…
terine
однажды Как-то поздно вечером, когда в комнате уже был погашен свет, а за окном клубилась красноватая мгла, я лежала в постели с закрытыми глазами и слушала в наушниках Моцарта, внутренним взором наблюдая за тем, как моё тело наполняется золотистыми волнами музыки. Неожиданно в списке воспроизведения открылась мелодия, которую я не планировала слушать перед сном. Я было хотела вновь включить Моцарта, но тут же резко передумала: при первых звуках, не раскрывая глаз, я увидела высоко над своей постелью чёрное, усыпанное звёздной крупой небо, в котором прямо надо мною желтоватым пламенем горела далёкая шарообразная туманность. Я встревожилась. Сила звучания нарастала, и я почувствовала, что начинаю плавно подниматься и приближаться к туманности, которая вскоре скрылась за тёмно-серыми дымными кольцами, застлавшими всё небо и напоминавшими бесконечный спиралеобразный вход куда-то. Меня поразило то, что и небо, и туманность, и кольца не рисовались в моём воображении, а действительно были перед моими глазами, – и я видела, а не представляла. Вслед за ощущением медленного движения вверх я обнаружила, что моё тело настойчиво и приятно пульсирует, постепенно усиливая вибрацию. Мне вспомнились книги Роберта Монро, и я подумала укоризненно: «Ну что за чушь!» Глубокий шрам под большим пальцем левой ступни отзывался острой и жгучей болью, в которой рождалось знакомое физическое удовольствие.

Я тщетно пыталась разглядеть сквозь кольца жёлтый цвет туманности, как вдруг почувствовала, что мои веки слегка приоткрылись. Это очень удивило меня, поскольку на самом деле, вопреки ощущению, мои глаза были плотно закрыты. Когда на фоне колец стали различаться очертания комнаты, я с силой сжала веки, и перед глазами потекло чернильное пятно, быстро отступившее вдаль. И вновь одно изображение легло на другое. Я испугалась и направила внимание на веки, в очередной раз убеждаясь в том, что они опущены и что какие-то другие веки, находящиеся под ними, широко открыты, отчего непривычно режет в глазах. Потом я почувствовала, что нахожусь… сама в себе. Это открытие ошеломило меня. Рассматривая свою комнату (с закрытыми глазами!), я попробовала высвободить из тела свою настоящую руку, если можно так выразиться, но тут же ощутила тяжесть и твёрдость своей оболочки, камнем придавившей постель; тело продолжало пульсировать, и мне было щекотно и даже весело.

Я подумала, что схожу с ума, и, открыв глаза, резко приподнялась. В наушниках всё ещё звучала незапланированная мелодия. Осознав, что я нахожусь в своей комнате и что со мной всё в порядке, я вновь легла на спину и укрылась одеялом. Закрыв глаза, я попыталась вернуться в недавнее состояние, но все мои попытки оказались безуспешными: я продолжала слабо чувствовать движение вверх и даже ещё раз увидела высоко над собою свечение туманности, ставшей недостижимой. Потом всё исчезло. Перед закрытыми глазами, как и прежде, встала тёмная и упругая бесконечность, в которой ничего нет, кроме размытых пятен, и которая окрашивается в цвет крови, если высоко в небе пылает знойное солнце.

После я несколько раз слушала перед сном эту самую мелодию, ощущая и благоговейный страх, и раздирающий душу восторг, но однажды случившееся уже не повторилось.
terine
Колпашево однажды Я уже собиралась поворачивать к дому, как вдруг увидела двух девочек, старшей из которых едва ли исполнилось десять лет. Она была рыжеволосой, с простой внешностью, в длинной белой футболке с красными буквами «Россия». Девочка помладше, совсем ещё юное создание, лет пяти или шести, с маленькими тонкими пальчиками и очаровательно серьёзными глазами, опушёнными длинными тёмно-русыми ресницами, держала сестру за руку и бойкими прыжками, стараясь не отставать, поднималась по ступеням крыльца магазина. Они купили какое-то интересное шоколадное печенье, булку хлеба и три пачки майонеза, после чего, распределив между собой покупки, отправились домой. Я стояла у крыльца, сжимая фотоаппарат, тесёмка которого обвивала моё запястье. Младшая девочка, так мне понравившаяся, спускалась по лестнице и глядела на меня несколько дико, хмуро и как-то осуждающе, потом она резко отвернулась и вздохнула. Её сестра скользнула по мне ничего не выражающим ясным взглядом. И тут мне в голову пришла большая и странная мысль: сфотографировать их на память. Я представила их удивлённые, недоверчивые глаза, когда я буду просить у них разрешение сделать снимок, – и отказалась от этой мысли. Я подумала: возможно, некоторые лица не стоит видеть перед собой в их чётком, понравившемся очертании; пусть память не видит их ясно, но хранит долго. Вернувшись домой, я вспомнила лица девочек и с удивлением, даже непониманием вспомнила и свою странную мысль сфотографировать их. Зачем? Любопытно получается, сказала я себе, я часами брожу по городу в поисках местечка, заслуживающего, чтобы его запечатлели, но, отыскав и щёлкнув кнопкой, я смотрю на изображение на экране и не испытываю тех чувств, что вызывает у меня само местечко. И сколько ни фотографирую, никак не могу сделать такую фотографию, чтобы она мне была нужна. Почему-то удовольствие приносят туманные воспоминания, а не чёткие, яркие фотографии.
terine
Колпашево однажды Опускавшееся солнце поливало двор приятной, ровной желтизной; от метаний холодного, почти осеннего ветра вздувалась и шуршала потемневшая газетная бумага, прикрывавшая изнутри разбитое оконное стекло в моей комнате на втором этаже. С беспорядочно-навязчивым жужжанием летала муха. У меня разыгралось воображение, и я обнаружила себя неизвестно где. Опомнившись, я вернулась за письменный стол и ощутила странную грусть, которая прошла в одно мгновение, оставив после себя неясный осадок – воспоминание или томление о чём-то. Я ещё раз удивилась тому, как быстро всё меняется. Потом я поняла, что оставшийся неясный осадок – это душа неведомого стремления, побуждения к жизни, к чувствованию и порядку, к движению и покою. И я увидела сон наяву.

Город, маленький и чистый, похожий на музей; цветные крыши, над которыми медленно проплывает тёмно-голубое, в редких облаках небо; мирно развевающиеся флаги; дороги из гладкого булыжника. Я сижу в кафе и смотрю сквозь стеклянную стену на серую каменную площадь, окаймлённую невысокими домами. В центре площади бьёт вверх единственная струя городского фонтана, очертания которого радуют простотой и точностью линий. Часть площади, между фонтаном и кафе, покрыта широкой тенью, другая часть площади, за фонтаном, залита бледным, но живым солнечным светом. На площади, как и внутри кафе, никого нет. Время остановилось между обедом и ранними вечерними часами. Я сижу за круглым, с отблесками лака, деревянным столиком, край которого почти касается стеклянной стены, и с унылой праздностью рассматриваю площадь, испытывая при этом самые разные чувства, за исключением беспокойства и гнева. На столике лежит городская газета, мало меня интересующая, но придающая, как мне кажется, особое настроение или даже вид писательского раздумья моему беспечному сидению. Возможно, для того же на столике стоит изящная белая чашка с нетронутым кофе. Я сижу в этом кафе достаточно давно…

И вдруг я оказалась в комнате за письменный стол, с удивлением отметив, что жужжащая муха бесследно исчезла. Я попыталась удержать впечатление от пронёсшегося перед внутренним взором, но не сумела. Площадь, кафе – всё смазалось, утратив чёткость и плотность.

За окном всё так же опускавшееся солнце поливало двор ровной желтизной. С улицы доносились громкие и грубые слова женщины, которую я почти не слышала и совсем не видела.
terine
однажды Вчера посмотрела «Даму с собачкой». Фильм не является точной экранизацией чеховского рассказа, но, несмотря на это, он, как и рассказ, прекрасен простотою, ясностью, ненавязчивостью, деликатностью.

Больше всего меня поразило вот что: каждый раз, читая рассказ, я рисовала в воображении те же картины, что и в фильме, – именно такую Ялту, именно такую внутренность провинциального театра, именно такую зимнюю Москву. Никогда прежде я этот фильм не видела, а о Ялте, Москве и прочем имею представления самые поверхностные. Волшебство? Я склонна верить, что в этом нет ни моей, ни режиссёрской заслуги.
terine
однажды До аварии я иногда встречалась с Димой. Мы были только друзьями. Он жил один в небольшой квартире, доставшейся ему после смерти бабушки. Помимо квартиры, он получил в наследство старую советскую мебель, от одного вида которой мне становилось тепло и уютно, и старую кошку. Мы гуляли по кварталу, разговаривали о том, о сём, обсуждали книги или фильмы. Несколько раз он приглашал меня к себе, готовил что-нибудь незатейливое, но очень вкусное, я помогала ему с учёбой, потом мы смотрели кино или анимэ. Словом, нам просто нравилось проводить время вместе.

Вступление окончено, теперь, собственно, сама история. Как-то я спросила у Димы, есть ли у него электронный почтовый ящик. Идея переписки показалась ему интересной, и он написал на клочке бумаги свой адрес. В первом письме я решила отправить Диме фотографии Савелия, своего кота. Почерк у Димы достаточно неразборчивый, поэтому я столкнулась с проблемой: писать shenobi или shinobi в адресате. «Не такая уж и проблема», – сказала я себе, поразмыслив, и отправила фотографии сразу на два ящика. «Откуда ответят – туда и буду писать в дальнейшем». Вскоре я получила письмо от Димы. Он что-то написал о Савелии и выслал фотографии своей кошки. Письмо было подписано: «Дима». На фотографиях я увидела довольно милую белую кошку. Днём позже пришёл ответ со второго ящика, также с подписью «Дима» и фотографиями кошки. «Наверно, оба ящика принадлежат ему, и он таким образом хочет сказать мне, что я могу писать на любой». Я раскрыла фотографии и с удивлением увидела чёрную кошку; в один из кадров попали Димины руки, не узнать которые было невозможно. И тут до меня дошло, что у Димы, действительно, живёт чёрная кошка, а не белая. Что тут думать? Либо Дима меня разыграл, либо и правда есть второй Дима с белой кошкой, который имеет схожий почтовый ящик и который почему-то мне ответил, не подсказав, что я ошиблась и не тому выслала фотографии кота. Зная Диму, я больше склоняюсь ко второму варианту. Мы никогда эту историю не обсуждали. Второму Диме я больше не писала, и он мне не писал.

У меня до сих пор хранятся эти фотографии – фотографии двух кошек. И я до сих пор в недоумении. В общем-то, мне ничто не мешает написать Диме об этой истории, но… как-то так сложилось, что наши пути разошлись, мы давно не общались, я перестала случайно встречать его на улице.

Кошки сфотографированы в разные годы на разные камеры. Это ничего не доказывает, конечно. Но…
terine
Колпашево однажды Пожалуй, из всех дней этот самый бесцельный, решила я и тут же подумала: но почему у всего должна быть цель? зачем придавать всему какой-то смысл? День как день. Когда-нибудь я буду вспоминать его с щемящим чувством безвозвратно утерянного, с радостью и грустью и, возможно, буду упрекать себя за то, что была тогда несчастлива.

«Нужно всё делать с радостью. Жить – значит радоваться».

В тот день, перед тем, как уснуть в послеобеденное время, я лежала на диване и, прислушиваясь к ощущениям в собственном теле, воображала себя огромным живым континентом. Сначала я ощутила слабую щекочущую пульсацию в левом колене; затем появилось жжение в бровях; я почувствовала движения в верхней части спины, после чего стала дышать медленнее и глубже, наслаждаясь каждым вдохом и выдохом; потянуло в низу живота и возникли ощущения решительности и силы – ощущения непонятные, но очень явственные; вновь захотелось почесать брови; зубы обрели твёрдость и тяжесть… Игра в континент доставила мне большое удовольствие: было приятно по-новому смотреть на изгибы ног, линию живота, спускавшуюся плавно и нежно, загар рук, очертания ступни в носке, движения груди, тонкость волосков на коже…

Потом я легла на живот, вытянула руки вдоль тела и продолжила прислушиваться к своим ощущениям. Это было и весело, и забавно, и волнительно, и ново. Незаметно для себя я уснула, и всё, что мне снилось, было замечательно, хотя я и не могла припомнить после пробуждения ничего конкретного – вспоминались только ощущения, спокойные, приятные и, если можно так выразиться, полные и завершённые.

Впрочем, пробуждение не стало продолжением сновидений, разве что отчасти…
terine
однажды Несколько лет назад я мечтала вот о чём: найти красивое, спокойное место на природе, за городом, выбрать понравившееся дерево и посидеть под ним так долго, как только захочется, – день, или два, или три дня… Это была даже не мечта, а самая настоящая потребность, которую я не понимала, но пыталась объяснить. Не осознавая истоков своей мечты, я думала, что со мной что-то не так, и это вызывало у меня беспокойство. Я постоянно задавалась вопросами: «Почему я бегу от людей? Почему я хочу побыть совершенно одна?» Вместо того, чтобы искать ответы, я говорила себе: либо странная мечта посидеть под деревом – это всего-навсего моя очередная глупость, и потому не стоит обращать на неё внимание, либо я не умею ладить с людьми, и тогда моя мечта – плохая затея, неверное направление, ошибка. Так, утешаясь тем, что страдание было неустойчивым и непостоянным, я терзала саму себя, пока однажды не познакомилась в чате с девушкой, интересующейся медитацией. Я поделилась с ней своей неосуществлённой мечтой. К моему удивлению, она сказала мне, что временами мечтает о том же. «Значит, я не одна такая?» – подумала я и почувствовала, что мне стало намного легче. Вместе с тем, я ощутила разочарование, поскольку, мечтая о своём дереве и глубоко мучаясь, я считала себя особенной, не такой, как все; мысли об этом подслащивали моё страдание и мою неудовлетворённость...

Позже я прочла удивительную историю, напомнившую мне об уже остывшем желании посидеть под деревом.

Жил на свете мальчик, который очень любил уединение. Он никогда не играл со сверстниками; играм и общению с ними он предпочитал молчаливое и одинокое времяпрепровождение под деревом, росшим во дворе школы. На переменах, когда учащиеся разбивались на группы для общих игр и совместного веселья, мальчик сидел один под своим деревом. Никто из детей не беспокоил его, и он был совершенно счастлив в своём одиночестве. Взрослые не понимали этого, но после того, как все их попытки что-либо изменить закончились неудачей, они вынуждены были признать, что следует позволить мальчику быть таким, какой он есть. Когда мальчик вырос, он переехал учиться в другой город. Приезжая домой, он непременно навещал своё дерево и благодарил его. Ему говорили: «Странно, ты никогда не заходишь в школу, но всегда подходишь к этому дереву». Уже не мальчик, а юноша отвечал так: «Я получил от этого дерева гораздо больше, чем от всех своих учителей. То, что оно дало мне, всё ещё со мной». Со временем юноша перестал приезжать в родной город, и его дерево – умерло.

Я продолжила размышлять над этой историей следующим утром по дороге в университет. Я шла одна, с интересом рассматривая встречавшиеся мне деревья и испытывая радость. Незаметно, сам собой, в моей голове развился сюжет романа, который я могла бы написать. Сюжет таков: люди, которые в течение жизни никого никогда не любили, а только ожидали или требовали любви от другого, после смерти своего физического тела превращаются в деревья и остаются ими до тех пор, пока кто-нибудь не полюбит их. Но кто дарит свою любовь деревьям? Таким образом, эти несчастные обречены на вечное ожидание и вечные муки. В романе, который я назвала бы «Влюблённое дерево», рассказывалась бы история о том, как один человек, похожий на того самого мальчика, полюбил дерево, и о том, как душа, заключённая в этом дереве, научилась любить. Может быть, произойдёт чудо, и прозревшая душа вновь обретёт человеческое тело, чтобы дарить свет любви каждому живому сердцу...