← All posts tagged неразобранное

terine
неразобранное День ото дня мой интерес к Кафке – теперь можно говорить об этом со всей определённостью – становится любовнее и глубже, что, казалось бы, убедительно свидетельствует против недавних представлений о его безосновательности и спонтанности; однако данное утверждение опасно возводить в постулат, поскольку и оно не отражает в полной мере содержания и направленности внутренних процессов, так или иначе связывающих меня с его громким именем и его не менее громкой личностью.

Если быть точной, пристальное внимание к Кафке, развивавшееся и росшее, как и положено, незаметно и постепенно, начало образовываться во мне несколько лет назад, когда я, впервые читая «Приглашение на казнь» Владимира Набокова, обнаружила в комментариях к изданию краткое указание на его имя, которое с той поры непостижимым образом навсегда переплелось в моём воображении с вымышленной книгой о дереве, наблюдавшем бесконечную смену времён и происходившие у его подножия редкие события. Именно тогда мне захотелось прочесть что-нибудь из Кафки, самого таинственного писателя из тех, что были известны мне лишь по именам и языковой принадлежности, однако, словно подтверждая очевидную слабость моего интереса, обозначившегося так внезапно, в каталогах библиотек, куда я не раз обращалась с просьбами, в том числе и в каталоге Политехнической библиотеки, даже вскользь не упоминалось о Кафке. Какое-то время спустя, я отыскала в Интернете текст «Замка» и, с трудом одолев первую главу, прервала на этом свои отношения с Кафкой. В ноябре 2007 года, как будто случайно, я увидела на полке в книжном магазинчике, куда зашла погреться, его «Дневники»; соблазн был так велик, что я, несмотря на возникшие колебания, уступила и приобрела книгу; позже в этом же магазинчике я купила сборник его афоризмов и писем. Со второго подхода я быстро проглотила «Замок», осилила «Процесс», прочла «Америку» («Пропавшего без вести»), короткие рассказы, новеллы и то, что не было опубликовано при жизни Кафки; кроме того, я с удовольствием рассматривала чёрно-белые фотографии, из которых наибольшее впечатление на меня произвела карточка с изображением сидящей Фелицы и стоящего подле неё и слегка за ней Франца.

Я не могу выделить все причины, тем более очертить главные из них, объясняющие, почему я испытываю столь сильный интерес к Кафке, не вызванный, вопреки господствующему мнению, склонностью к депрессиям и самокопанию, напротив, зародившийся во мне благодаря трепету перед таинственным и до сих пор не умирающий по причине того, что написанное Кафкой культивирует во мне здоровые, счастливые чувства, подпитывая тем самым моё природное жизнелюбие, свойственное, впрочем, в той или иной мере всем людям. И если я решусь открыто упрекать кого-нибудь в непонимании Кафки, подобные упрёки, я сознаю это, могут быть высказаны и мне, в первую очередь теми, кто не видит в его произведениях повода для радости.
terine
неразобранное На занятии по русскому языку Ольга Викторовна говорила об особенностях литературно-художественного стиля. Неожиданно она спросила: «Кто-нибудь читал Кафку?» Наступила неопределённая пауза, прежде чем я, чувствуя подступивший к горлу ком, с усилием выдохнула: «Да!» Возможно, Ольга Викторовна меня не расслышала, а если и расслышала, то не поверила. Так или иначе, она продолжила свой незримо застывший в воздухе вопрос собственным ответом на него: она сослалась на «Превращение», просмеялась или усмехнулась, как она обычно делает, говоря и вместе с тем словно вспоминая о чём-то таком, что, кажется, доступно только её пониманию, и уже потому она имеет право быть с этим на «ты», что выражается в почти истерических ужимках и усмешках, – и добавила: «Мои студенты всегда с удовольствием читают Франца Кафку. Это, действительно, очень интересно и любопытно».

В тот момент я подумала о том, что произведения Кафки, их смысловая наполненность, их стиль, непременно будут восприниматься через призму перевода, пускай даже блестящего, наиболее точного и удачного, – через призму русского языка, который тем самым становится неотъемлемой составляющей этих произведений. Мало кому явится желание или мысль прочесть Кафку в оригинале, то есть по-немецки. Для этого необходимо выучить и освоить немецкий язык, затем прожить с ним какое-то время, чтобы ощущать его как прочную основу всего написанного Кафкой, а не как опосредованную связь, за которой, похожей на туман или дымку, резко проступают очертания русских слов и, значит, всё того же перевода, хотя и самостоятельного. Впрочем, в переводах, помимо иных несомненных достоинств, например доступности, есть ещё одно, представляющееся мне довольно значимым: переводы приобщают к литературному наследию и дарят то, что дарит, в сущности, сам литературно-художественный стиль, – эстетическое удовольствие, граничащее порой с физическим.

Несколько часов назад, около полуночи, я начала читать «Замок», и слова Ольги Викторовны очень точно охарактеризовали моё первое впечатление от прочитанного: «Написано доступно и ясно, но не понятно о чём». В этом, наверно, и заключается причина моей заинтересованности, моего нетерпения продолжить чтение.

Можно предположить, что между художественным стилем Кафки и жизнью как таковой есть тонкое родство: и то и другое – просто, если не думать обратного.

На самой известной своей фотографии Франц Кафка напоминает мне Ваню; характеры их тоже чем-то схожи, хотя в самом главном они всё же различаются. Но внешнее сходство – поразительно: губы, линии скул, нос, веки и особенно волосы надо лбом, или зачёсанные, или растущие столь оригинальным образом, что это сразу бросается в глаза. Не могу отрицать, сходство с моим лучшим школьным другом в значительной мере подпитывает мой интерес к Кафке. Если когда-нибудь мне приснится сон о нём или с его участием, то я обязательно вспомню сегодняшний день, 20 декабря 2007 года, и случайную мысль о возможности такого сна, кажущегося сейчас очаровательным и желанным.
terine
неразобранное – Что Вы можете сказать теперь, когда Ваш интерес к «Превращению» полностью исчерпан?

– Не полностью.

– Но Вы же прочли рассказ до конца?

– Разумеется. Чтение увлекло меня настолько сильно, что, будь рассказ гораздо объёмнее, чем он есть, я бы и тогда не легла в постель, не прочитав его целиком. Однако такие рассказы вряд ли стоит читать перед сном – о, не потому, что ночью будут одолевать кошмары: к счастью или сожалению, кошмары приходят не извне, а изнутри. Итак, я с жадностью проглотила рассказ. Даже «Замок», оставшийся неоконченным, не вызвал у меня столь явного ощущения недосказанности, и тому есть свои объяснения. Во-первых, замысел романа мне понятен. Во-вторых, в романе для читателя важен не сюжет, а особый ритм; в этом ритме, стройном и гибком, есть нечто общее с лёгким отношением к жизни, которое не было свойственно Кафке, но которое он мог интуитивно улавливать в человеческом существовании, внешне похожем на абсурд. В-третьих, я очень долго и внимательно читала «Замок», отчего накопившаяся усталость, ожидаемая и логичная, уже только одним своим появлением уверенно поставила точку в конце романа, и, несмотря на то, что рукопись обрывалась и обрывался сюжет, я поняла, что всё закончено, и вопрос о продолжении меня не беспокоил. Но вернёмся к «Превращению». В отличие от романа, рассказ не отличается ни присутствием особого ритма, ни ясностью, ни ощущением наполненности. Когда я прочла последнюю строчку (Вы ведь помните, как заканчивается рассказ?), я отчётливо осознала, что главное осталось за кадром; оттого и возникли вопросы: «И что дальше? Всё хорошо? В чём смысл?» Не отрицаю, рассказ написан предельно лаконично и точно, отчего развитие сюжета выглядит стремительным и красочным: все образы настолько реальны и естественны, что я и сейчас, не закрывая глаз, могу видеть перед собою проснувшегося в кровати огромного жука, отца, сидящего в кресле и катающего голову, когда его настойчиво, но мягко будят жена и дочь, – могу видеть так ясно, словно это воспоминания о вчерашнем дне, а не вымысел. Да, счастье автора: его язык точен и выразителен. Рассказ не выглядит сухим, оборванным, посредственным – нет, и, кроме того, я не могу сказать, что прочитанное вызывает у меня крайне неприятные эмоции, как то отвращение или непреодолимый страх.

– Вас тревожит, что Вы не поняли задумку автора?

– Может быть. Я заметила, что многое в рассказе воспринималось мною под влиянием впечатлений от «Дневников», которые, как я думаю, и могут всё объяснить. Мне было интересно наблюдать за тем, как меняются члены семьи, как меняются их отношения друг с другом. Впрочем, преувеличенно резких перемен не происходит, благодаря чему рассказ кажется достоверным описанием событий невероятных, но реальных. Порой я представляла на месте несчастного Грегора калеку или инвалида, вынужденного из-за уродства и неприспособленности к обычной для здорового человека обстановке жить лишь силами и поддержкой семьи, и тогда некоторые детали в рассказе приобретали более живой, актуальный и по сей день смысл.

– Нередко пишут о том, что семья, воплощавшая для Франца Кафки сложное сплетение любви и ненависти, была неотъемлемой, мучительной частью его самого.

– Знаете, у меня возникло такое ощущение, будто Кафка, прежде чем написать «Превращение», прочувствовал и прожил свой рассказ изнутри, возможно не единожды. Если бы исследователи определили, что это произведение глубоко биографично, и, более того, доказали, что как-то рано утром, проснувшись после беспокойной ночи, Кафка обнаружил, что превратился в насекомое, я бы не удивилась.

– В таком случае как же он вновь стал человеком?

– Этот вопрос можно обнаружить и в рассказе. Ответа, разумеется, нет.

– Вполне в стиле Кафки.

– Между прочим, сегодня ночью мне всё же снились насекомые. Сон не был кошмарным, однако, благодаря тому, что мне довелось увидеть, я испытала большое и очень явственное отвращение…

– С чем Вас и поздравляю!

– Спасибо.
terine
неразобранное Пока я читала письмо, адресованное Максу Броду и помеченное словами «Мариенбад, замок Бальмораль и Осборн, середина июля 1916», у меня в голове родилась мысль о том, что содержание этого письма, оставшегося незавершённым, может не только прояснить все малопонятные места в романе, но и допустимо широко и убедительно раскрыть авторский замысел; более того, опираясь на это письмо, не сложно предугадать концовку, которую видел перед собою Франц Кафка, работая над романом, но которую он так и не оформил на бумаге, – разумеется, предугадать лишь в общих чертах, не учитывая мелких деталей и потому допуская неточности и даже ошибки. Таким образом, это письмо неожиданно упразднило некоторые вопросы, что ещё могли волновать меня после прочтения «Замка».

Из другого письма, в котором Кафка с твёрдостью и деликатностью выразил своё мнение по поводу обложки для «Превращения» («Само насекомое нарисовать нельзя. Его нельзя показать даже издалека. …Если бы мне самому позволено было сделать предложения по иллюстрации, я бы избрал такие сцены, как родители и прокурист перед запертой дверью, или ещё лучше: родители и сестра в освещённой комнате, и при этом открыта дверь в совершенно тёмную соседнюю комнату»), мне стало ясно, что образ насекомого – то, что выступает для неискушённого читателя на первый план и шокирует настолько, что практически губит всё остальное, – и вправду второстепенен или, говоря точнее, реален лишь в пределах рассказа, но явно аллегоричен в рамках должного понимания основной идеи.

В письме, которое я связала с романом, Кафка упоминает о значении мелочей при восприятии чего бы то ни было – и, действительно, читая письмо, я с особым интересом и живостью обратила внимание на одну-единственную фразу, несмотря на то, что содержание письма позволило мне сделать далеко идущие выводы и уже потому может считаться более значимым, чем какая-то отдельная фраза, чьё отсутствие едва бы помешало избежать мыслей о возможной концовке и замысле романа. Фраза такова: «Лангер ищет или предполагает во всём более глубокий смысл, но мне кажется, глубокий смысл как раз в том, что его здесь нет, и этого, по-моему, вполне достаточно». Впрочем, о незначительности этой фразы ещё можно поспорить; привлекла же она меня тем, что напомнила мне моё собственное любимое изречение, которое я пускаю в ход в подобных ситуациях, то есть тогда, когда кто-либо рядом со мною находит в чём-то глубокий смысл или, наоборот, негодуя на окружающую вселенскую тупость, вопрошает о том, где же смысл. Я отвечаю: «Смысл в том, что смысла нет». И если раньше я пользовалось сочинённой фразой исключительно ради собственного удовольствия и просто потому, что эта фраза есть некая словесная игра – игра, которая, по-видимому, уже давно стала не только моей внутренней привычкой, но и неотъемлемой составляющей моего общения с людьми, то теперь в этих словах я замечаю больше смысла, чем красивости, и больше точности, чем надуманности, – безусловно, если эти слова произносятся не ради того, чтобы вызвать у собеседника ощущение, будто бы я сказала что-то новое…