terine
Колпашево однажды Пока я обдумывала и набирала сообщение, образовавшаяся у горизонта синева медленно расступалась, превращаясь в бело-серый, почти молочного цвета навес из облаков. Вдали приглушённо ударил гром, и с неба посыпался частый и сильный дождь. Сквозь стёкла, мгновенно замутнённые дрожащими и прерывисто стекавшими вниз каплями, похожими на водянистую пыль, виднелся двор: намокшие свежие доски, сырые опилки, разжижевшая чёрная земля. На письменный стол передо мною легла неожиданно густая и широкая грозовая тень.

Перечитав сообщение, я заметила, что полумрак рассеялся и небо стало обнажённо-белёсым и плотным; комната, очертания которой как будто вытянулись и отступили вглубь, наполнилась холодным бледным сиянием, исходившим от окрашенных белых рам.

Вспыхнула молния. По небу, волнуясь и запинаясь, пробежал гром, по-прежнему далёкий и приглушённый. Резким порывом ветра дёрнуло на бок берёзы, которые едва не переломились, со свистом коснувшись шелестящими ветвями травы. Внезапно дождь прекратился. На проводах повисли крупные, тяжёлые капли. Через некоторое время дождь пошёл вновь, но мелко, редко и незаметно. Во дворе послышались людские голоса. Гроза кончилась, не успев начаться.

«Такое суровое, многообещающее начало, – подумала я, – и такое быстрое и неинтересное окончание».

Однако вскоре дождь усилился, и о зеркальную поверхность луж, поднимая бурлящий шёпот и звон, стали ловко ударяться маленькие тонкие гвоздики, падавшие шляпкой вниз.

За линией леса и за кирпичными домами показались огромные белые-пребелые облака, высоко над которыми открывалось чистое голубое небо, омытое недавним дождём.

После обеда я откинула рукой занавеску и выглянула в окно. Внизу, во дворе, двое мужчин с красными вспотевшими лицами и небрежно расстёгнутыми, словно разорванными воротниками перебрасывали и распиливали доски. Переведя взгляд далеко вправо, я различила скопившуюся у горизонта послегрозовую синеву, глубокую и глинистую, вызывавшую у меня удивление и восторг.

«Как жаль, – сказала я себе, ощущая грусть и неясную потребность наблюдать за тем, что происходит за окном, – как жаль, что гроза едва тронула эти места, едва залила дождём зелёную поляну за дальними сараями, едва расшевелила, едва раскачала густой, растущий частоколом лес, едва затемнила бескрайний небосклон моей сонной жизни».
terine
Колпашево fr On était
au mois d'été.
Tout respirait la gaieté.
Moi, je me suis répétée
que j'allait seulement fêter.
Maintenant, au mois de mars,
ça ne me semble qu'une bonne farce.
Le printemps commence à peine.
Je suis triste de voir la fin
de mes rêves. Le mois d'été
en a fait sa propriété.

terine
Колпашево На рынке, у входа в торговый павильон, я посмотрела вверх и увидела необыкновенно голубое, горячее небо, тяжело плывущее над башенкой из рыжего кирпича. И небо, и башенка, и слепящий блеск металлического листа, покрывавшего её крышу, напомнили мне край картины, которая уже могла быть перед моими глазами, когда я обнаружила себя в пустом тёмном кафе с видом на площадь.

У прилавка с овощами и фруктами никого не было. На вбитых в доски гвоздях висели пакет и сумка продавщицы и рядом с ними – одинокая крошечная фигурка Санта-Клауса, повёрнутого ко мне спиной.

Я купила лимон. Покидая рынок, я застала интересное представление. Крепкий загорелый мужчина, по пояс голый, с красивым улыбчивым лицом, развозил коробки и тюки с одеждой, не купленной в течение дня. Он остановился перед женщиной, долго и неловко отсчитывавшей из раскрытого кошелька двадцать или тридцать рублей, и стал забавными жестами и кивками выражать свою благодарность. Получив оплату за перевозку, он весело и естественно прижал нос к кошельку и быстро, по-собачьи, обнюхал его, словно в поисках затерявшихся денег, чем вызвал радостный смех и у женщины, и у девочек, сидевших на скамейке неподалёку. Мужчина и сам заулыбался своей шуточке и, довольный, счастливый, покатил заставленную коробками тележку дальше. Он ничего не говорил, на приветствия и обращения к себе кивал и по-детски улыбался. Какое-то время, чуть ли не до самого выхода с территории рынка, он толкал свою железную телегу впереди меня, так что я смогла разглядеть у него на спине тонкий коричневый шрам, царапиной спускавшийся за резинку синих спортивных штанов.

Уже за рынком, на пыльной окраине дороги, я нашла побуревшую монету в двадцать рублей. На ней был указан 1992 год. С удивлением повертев монету на ладони, я бросила её обратно на землю. Возможно, до меня кто-то поступил точно так же.
terine
Колпашево однажды Дул порывистый ветер. Створка окна ходила из стороны в сторону, издавая приятный скрип. Я стучала кончиком карандаша – белой твёрдой резинкой – по полой крышке точилки-контейнера, наслаждаясь тупым ритмичным звучанием, с тоскою думая о том, что мне не о чем писать, разве что о воспоминаниях, которые можно поштучно вытягивать из памяти, словно петли на свитере.

Когда я вновь осознала себя, я была уже на улице. Я сжимала в руке свою любимую летнюю кепочку.

Во дворе и в городе всё переменилось и стало как будто другим. Поднялся сильный холодный ветер. Высоко над домами нависло тёмно-голубое неподвижное небо, сохранившее обрывки облаков и сиренево-серых туч. Всё самое тонкое – стебли, травинки, мои нервы – трепетало и жалось к земле. Удручающе и недобро шелестело многоголосье берёзовой листвы.

Когда я проходила мимо пустыря, где раньше стояла деревянная двухэтажная больница, начался дождь. Капли слетали с высоты под острым углом и легко попадали прямо в глаза. Я натянула козырёк ещё ниже.

Утихнув, дождь начался вновь и прекратился только через час, так и не став ни ливнем, ни грозою. На небе собирались и разбегались низкие тучи.

Я остановилась напротив глянцево-чёрных останков сгоревшего деревянного дома, некогда жилого. Вокруг росла мелкая зелёная трава – такая, которую можно увидеть рядом с каждым деревянным домом. Потом я шла вдоль безлюдной аллеи, мимо клумб, покрытых редкими цветами и клубнями конского навоза. С неба лился серый свет; в тени густых деревьев было темно и мрачно; однако внутри меня ни серости, ни мрака не было, я чувствовала лишь печаль и странную легкость. В голове блуждали тихие мысли.

Почему мы любим какие-то места на Земле? Не потому ли, что они благосклонны к нам? Не потому ли, что они привлекают нас своим отношением к нам? Стоит только населить эти места ужасом и разочарованием, как мы уже бежим от них, словно нас гонят с позором прочь, хотя на самом деле нас толкают за собою ложные ожидания и привязанности. Никакое место на Земле не особенно, но оно становится особенным, если мы соединяем его с нашими самыми живыми мыслями, так что потом уже не можем различить, что есть наши мысли, а в чём проявляется действие природы…

От этих размышлений меня отвлекла забавная картина. За зданием администрации росла высокая старая ель, местная Пизанская башня, застрахованная от падения тонкой веткой, круто воткнутой в землю. Я сделала снимок и решила идти домой.
terine
Колпашево однажды Я уже собиралась поворачивать к дому, как вдруг увидела двух девочек, старшей из которых едва ли исполнилось десять лет. Она была рыжеволосой, с простой внешностью, в длинной белой футболке с красными буквами «Россия». Девочка помладше, совсем ещё юное создание, лет пяти или шести, с маленькими тонкими пальчиками и очаровательно серьёзными глазами, опушёнными длинными тёмно-русыми ресницами, держала сестру за руку и бойкими прыжками, стараясь не отставать, поднималась по ступеням крыльца магазина. Они купили какое-то интересное шоколадное печенье, булку хлеба и три пачки майонеза, после чего, распределив между собой покупки, отправились домой. Я стояла у крыльца, сжимая фотоаппарат, тесёмка которого обвивала моё запястье. Младшая девочка, так мне понравившаяся, спускалась по лестнице и глядела на меня несколько дико, хмуро и как-то осуждающе, потом она резко отвернулась и вздохнула. Её сестра скользнула по мне ничего не выражающим ясным взглядом. И тут мне в голову пришла большая и странная мысль: сфотографировать их на память. Я представила их удивлённые, недоверчивые глаза, когда я буду просить у них разрешение сделать снимок, – и отказалась от этой мысли. Я подумала: возможно, некоторые лица не стоит видеть перед собой в их чётком, понравившемся очертании; пусть память не видит их ясно, но хранит долго. Вернувшись домой, я вспомнила лица девочек и с удивлением, даже непониманием вспомнила и свою странную мысль сфотографировать их. Зачем? Любопытно получается, сказала я себе, я часами брожу по городу в поисках местечка, заслуживающего, чтобы его запечатлели, но, отыскав и щёлкнув кнопкой, я смотрю на изображение на экране и не испытываю тех чувств, что вызывает у меня само местечко. И сколько ни фотографирую, никак не могу сделать такую фотографию, чтобы она мне была нужна. Почему-то удовольствие приносят туманные воспоминания, а не чёткие, яркие фотографии.
terine
Колпашево однажды Опускавшееся солнце поливало двор приятной, ровной желтизной; от метаний холодного, почти осеннего ветра вздувалась и шуршала потемневшая газетная бумага, прикрывавшая изнутри разбитое оконное стекло в моей комнате на втором этаже. С беспорядочно-навязчивым жужжанием летала муха. У меня разыгралось воображение, и я обнаружила себя неизвестно где. Опомнившись, я вернулась за письменный стол и ощутила странную грусть, которая прошла в одно мгновение, оставив после себя неясный осадок – воспоминание или томление о чём-то. Я ещё раз удивилась тому, как быстро всё меняется. Потом я поняла, что оставшийся неясный осадок – это душа неведомого стремления, побуждения к жизни, к чувствованию и порядку, к движению и покою. И я увидела сон наяву.

Город, маленький и чистый, похожий на музей; цветные крыши, над которыми медленно проплывает тёмно-голубое, в редких облаках небо; мирно развевающиеся флаги; дороги из гладкого булыжника. Я сижу в кафе и смотрю сквозь стеклянную стену на серую каменную площадь, окаймлённую невысокими домами. В центре площади бьёт вверх единственная струя городского фонтана, очертания которого радуют простотой и точностью линий. Часть площади, между фонтаном и кафе, покрыта широкой тенью, другая часть площади, за фонтаном, залита бледным, но живым солнечным светом. На площади, как и внутри кафе, никого нет. Время остановилось между обедом и ранними вечерними часами. Я сижу за круглым, с отблесками лака, деревянным столиком, край которого почти касается стеклянной стены, и с унылой праздностью рассматриваю площадь, испытывая при этом самые разные чувства, за исключением беспокойства и гнева. На столике лежит городская газета, мало меня интересующая, но придающая, как мне кажется, особое настроение или даже вид писательского раздумья моему беспечному сидению. Возможно, для того же на столике стоит изящная белая чашка с нетронутым кофе. Я сижу в этом кафе достаточно давно…

И вдруг я оказалась в комнате за письменный стол, с удивлением отметив, что жужжащая муха бесследно исчезла. Я попыталась удержать впечатление от пронёсшегося перед внутренним взором, но не сумела. Площадь, кафе – всё смазалось, утратив чёткость и плотность.

За окном всё так же опускавшееся солнце поливало двор ровной желтизной. С улицы доносились громкие и грубые слова женщины, которую я почти не слышала и совсем не видела.
terine
Колпашево однажды Пожалуй, из всех дней этот самый бесцельный, решила я и тут же подумала: но почему у всего должна быть цель? зачем придавать всему какой-то смысл? День как день. Когда-нибудь я буду вспоминать его с щемящим чувством безвозвратно утерянного, с радостью и грустью и, возможно, буду упрекать себя за то, что была тогда несчастлива.

«Нужно всё делать с радостью. Жить – значит радоваться».

В тот день, перед тем, как уснуть в послеобеденное время, я лежала на диване и, прислушиваясь к ощущениям в собственном теле, воображала себя огромным живым континентом. Сначала я ощутила слабую щекочущую пульсацию в левом колене; затем появилось жжение в бровях; я почувствовала движения в верхней части спины, после чего стала дышать медленнее и глубже, наслаждаясь каждым вдохом и выдохом; потянуло в низу живота и возникли ощущения решительности и силы – ощущения непонятные, но очень явственные; вновь захотелось почесать брови; зубы обрели твёрдость и тяжесть… Игра в континент доставила мне большое удовольствие: было приятно по-новому смотреть на изгибы ног, линию живота, спускавшуюся плавно и нежно, загар рук, очертания ступни в носке, движения груди, тонкость волосков на коже…

Потом я легла на живот, вытянула руки вдоль тела и продолжила прислушиваться к своим ощущениям. Это было и весело, и забавно, и волнительно, и ново. Незаметно для себя я уснула, и всё, что мне снилось, было замечательно, хотя я и не могла припомнить после пробуждения ничего конкретного – вспоминались только ощущения, спокойные, приятные и, если можно так выразиться, полные и завершённые.

Впрочем, пробуждение не стало продолжением сновидений, разве что отчасти…
terine
Колпашево однажды Ещё вчера я заменила карандаш, которым писала: он стал совсем мал. Новый не вызвал у меня особой радости, однако, за неимением ничего другого, я начала писать этим длинным серебристо-белым карандашом с тугой, рвущей бумагу резинкой на кончике. Утешало то, что новый карандаш писал тонко и чётко, не пачкал пальцы и отдалённо напоминал полюбившийся мне прежний карандаш.

Исписавшись, я вышла во двор с бидоном горячей воды в правой руке. В тесном низком сарае, где на вбитых в стену гвоздях висели мочалки и полотенца, я нашла табуретки, тазы, фляги с холодной водой. В щели между дверными досками дул ветер, обжигавший намыленную кожу августовским холодом; у порога дрожала тонкая бледная травинка.

Дома, перед трюмо с большим зеркалом, я долго расчёсывала мокрые, сбившиеся в кудряшки волосы. За окном потемнело, посыпался мелкий дождь; тикали часы; из спальни доносилось сонное гудение холодильника, сливавшееся с тишиной, вдруг наступившей и в квартире, и во дворе.

Причесавшись, я села у окна и раскрыла блокнот. Я стала рисовать карандашом мужской глаз, как вдруг вспомнила о женщине в белом, появившейся как-то раз в моей комнате. Я лежала в постели, свет был выключен, и комнату наполняла густая ночная темнота. Мне не спалось. Я решила почитать сообщения и взяла со столика сотовый телефон. Постель, окно и шкаф у стены озарило белым сиянием. Потом, когда я положила телефон обратно и когда погас экран, у меня зарябило в глазах. На фоне окна поднималась и опускалась, словно на волне, фигура грустной, смотрящей в сторону женщины в белом. Она была толста, как будто беременна, и прозрачна: сквозь её белизну я различала раму, сизые прямоугольники окна, дымку на ночном небе. Я зажмурилась, но, открыв глаза, увидела всё ту же женщину в белом со странным выражением лица. Через некоторое время рябить перестало и женщина исчезла, оставив после себя лишь смутное воспоминание…
terine
Колпашево однажды Река с удивительно низким и плоским отражением противоположного берега, составленного из трёх одноцветных полос – леса, пастбища, где лениво бродили коричнево-чёрные, едва различимые издали лошади, и песка, – текла размеренно и неторопливо, шурша мелкими, переливавшимися, словно жидкий металл, волнами. Внизу, у самой воды, среди выстроившихся в очередь легковых автомобилей, суетливо толпились люди, поджидавшие прибытие уверенно шедшего, но ещё неблизкого парома; тут же, упёршись длинным железным языком в песок, неподвижно стоял другой паром, отчего-то никого не принимавший на борт и потому пустой. Тянувшаяся вдоль реки широкая полоса песка и глины, поросшая далеко справа высокой жёсткой травой, плавно поднималась к каменным плитам набережной, местами раскрошившимся и обвалившимся, сменяясь у их подножия насыпью из гальки, в которой, искрясь, горели зелёными и красными огнями пивные пробки, осколки стеклянных бутылок, куски толстой проволоки…

На одной из лавочек, за окрашенными голубой краской металлическими перилами, отделявшими набережную, одиноко сидел опьяневший старик. Он хмуро глядел на реку. Около его ног крутилась смешная чёрно-белая собачка с маленькими острыми ушами: высунув ярко-розовый язык, грациозно виляя упругими ляжками, над которыми ходил из стороны в сторону похожий на метёлку пышный белый хвост, она мелким, семенящим шагом обегала пустынный, одичавший пляж, заброшенное летнее кафе с площадкой, покрытой сухими клубнями конского помёта, бело-зелёные заросли травы на покатых склонах к набережной, асфальтированную дорогу, спускавшуюся к полуразрушенному причалу, где стоял аккуратный, почти игрушечный, бело-красный пароходик, после чего вновь возвращалась к старику, распугивая своим появлением голубей, кормившихся около лавочек, на каменных плитах, усыпанных копчёными рыбьими головами и шелухой от семечек. Голуби с хлопаньем взлетали и опускались на перила…

Я сидела справа от старика, на соседней лавочке, и смотрела то на собачку, то на реку. Тихо, почти без брызг рассекала воду единственная лодка, и плывший в ней рыбак, осторожно и звонко плеская веслом, правил к берегу.

Высоко над рекой жила своей собственной жизнью дивная, поражавшая воображение воздушная громада, представлявшаяся мне иным миром – плотным и осязаемым. Глядя на округлые формы её облаков, на их удивительно чистые и неземные, воистину божественные цвета, я ощущала праздничное и неопровержимое существование Бога, чьё незримое, поднебесное присутствие освящало красоту природы, придавая ей тот неуловимый смысл, который открывается каждому благодарному созерцателю.

Неожиданно прохлада сменилась удушающе тёплым, неподвижным воздухом; в нём можно было различить и дразнящий запах цветов, разросшихся на клумбах за лавочками, и терпкие, болезненные испарения болотистой почвы, распространённой в этих местах, и тяжёлое дыхание умирающего августовского дня, в котором смешались лето и осень. Духота предвещала грозу. Захотелось пить.

Поднимаясь по заросшей травой каменной лестнице, что вела к городу, я ощущала уныние, не приносившее ни печали, ни пустоты и легкомысленно ускользавшее от меня. Напротив памятника, похожего одновременно и на обнажённый зазубренный клинок, и на гусиное перо, глубоко вонзённое в огромную квадратную чернильницу, за изгибом дороги, пустовали киоски, в которых некогда продавалось мороженое. Рядом с ними дымила, расторопно обслуживая трёх милиционеров, вдруг сделавших заказ, уставшая от отсутствия покупателей шашлычница. Улицы, по-вечернему тоскливые и безлюдные, утопали в тени деревьев.

И какое счастье было идти домой, ускоряя шаг, спеша в уют и комфорт залитых электрическим светом, наполненных жизнью комнат!.. А дома – пельмени, разговоры ни о чём, снова лежание на диване с закинутой за голову рукой, ощущения грусти и нежности, приятная, тёплая сытость в желудке…

Берег как будто исчез, оставшись лишь в моих сумбурных, туманных воспоминаниях и в ясной памяти фотоаппарата.