← All posts tagged стихи

julie-verl

Завтрак поэта

Пегас мой давно перешел на ленивую рысь —
а впрочем, плевать. Лишь бы сны не вернулись с погостов...

Опять я стихами!
Я гений. Довольна? Заткнись,
заткнись, моя муза, и сделай мне парочку тостов.
Поджаренный хлеб — это сила. Налей мне вина.
Тамянка в граненом стакане — что может быть краше?
С утра напиваюсь, но в этом не наша вина.
Запомни, вина чья угодно, но только не наша!
Куда ты зовешь? Не пойду я на этот балет!
На оперу тоже! Меня задолбали театры!
Смешно, согласись, на балконе сидеть столько лет
и думать, что в зале тебя не найдут психиатры.
А если найдут? Подкрадутся, и за руку — хвать!
И все, не спасет ни танцор, ни грудастая дива...

Опять я стихами!..
Искусство красиво соврать...
А мама тебя не учила, что врать некрасиво?

(2007)

julie-verl

Этот год урожаен на хлопок
и, пожалуй, удачен для рыб.

Ты устала от слов и раскопок —
так закончился долгий твой трип.
Ты свободна — ни цели, ни силы,
ни опоры, ни сердца, ни тайн.
Мы таких подымаем на вилы —
но ты щеришься, кажешься милой
и ступаешь со льда в саммэтайм.

Твой божок — прагматичный хозяин,
а жена его радует глаз,
и разведать, понятно, нельзя им,
что с тобой происходит сейчас.
Не о том ли орут злые дети,
не о том ли писал нам Батай,
как, откинув запретов две трети,
мы не спим, и тогда на рассвете
наступает для нас саммэтайм?

Но учти: это пыль церемоний,
славословие, формула, ложь,
что наступит какое-то morning,
и ты сразу взлетишь и споешь.
Ты не выйдешь из этих коллизий
без ущерба для ног и ума —
так не жди и не стой на карнизе,
просто думай, как утро приблизить.

Summertime means the livin' is easy —
ты узнаешь сама.

julie-verl

Решила выложить старенькое-смешное.

Песня о суициднике

На скамейке у подъезда ржут, галдят и пьют винище. Из окошка в том подъезде вылетает суицидник, черной молнии подобный.
Что-то в жизни не сложилось — то ли все не понимают, то ли денег ни копейки, то ли феечка и ангел оказалась стерва-курва. Что же делать? Но герой наш знал ответ предельно точно: распахнуть двойную раму и полетом наслаждаться!
А потом суровый дворник, матерясь и причитая, отскребает от асфальта труп, разбившийся в лепешку.
Если жить веселья нету, мировой подобный опыт дофига предоставляет смерти способов возможных.
Поэтессы громко плачут, стонут, мечутся, исходят в горестных любовных воплях — и берутся за таблетки.
И поэты тоже стонут — им, поэтам, недоступно наслажденье битвой жизни; так что — мыло и верева.
Глупый эмо робко режет вены тощие на лапках... Только наш герой свободно вылетает из окошка, чтобы встретиться с асфальтом!
Это так свежо и круто — написать им всем записку, обвинить, к примеру, папу, иль начальника-заразу, или ангела и фею, то есть эту, стерву-курву, и вскочить на подоконник, и лететь, как будто ветер!
Он летит с безумным криком, растопырив руки-ноги — отвлекитесь от винища, глупой песни под гитару, посмотрите, как красиво!
Кстати, надобно отметить: мы ни разу не сексисты, так что наш герой прекрасный может быть и героиней. У нее мотивы те же, и в полете те же чувства, лишь заменим стерву-курву на вонючего урода.
(Впрочем, мы не гомофобы, да и трансов тоже любим, так что всяких комбинаций может быть довольно много).
Всякий этого достоин, если только очень хочет — даже негры и китайцы, а не только европейцы с подоконников сигают!
И не только подоконник может стать твоей последней твердой почвой под ногами — есть еще мосты и крыши!
Так что если ты, читатель, до сих пор еще не ищешь, где бы скинуться красиво — ты дурак. Пойди убейся!

julie-verl

Лежи и слушай, как хрипит твой мир,
как треплется на части занавеска
в окноубийце — шторме перемен.

Мечтая за тяжелыми дверьми,
нанизывая свой покой на леску,
ты, нет, не смог украсить им свой плен.

У старшей куклы к черту содран скальп,
лицо залили красные чернила —
лежи и слушай, как хрипит твой мир.

Ты думал, что спасет тебя тоска?
Смотри, на что она тебя сманила,
мечтая за тяжелыми дверьми!

Лежи и слушай, как хрипит твой мир.
Да, все пройдет, но кто сказал, что быстро?
Нет, это вечно; твой ли это путь?

Мечтая за тяжелыми дверьми,
пытался дослужиться до магистра...
Ты помнишь, как просили отдохнуть

сосуды мозга, сухожилья ног?
Устала плоть выпрашивать подмогу —
и что-то вторглось, резко, как амок,
и оторвало младшей кукле ногу.

Лежи и слушай, как хрипит твой мир,
упавший за тяжелыми дверьми.

julie-verl

Итак, по заявкам трудящихся выкладываю последнее.

Чураивна

Я помню, с утра мне хотелось замазать глаза
такой чистотой, чтоб не видеть ни трений, ни прений,
петь песни о тех, кто идет под огромный резак,
ломать человеков, как ветки привядшей сирени.

В пустой черепушке красиво носился Пастер,
со смехом вещая о том, сколько в воздухе смерти,
а небо белело, как то молоко из цистерн,
в котором воды ровно четверть, хотите — проверьте.

(У холода тонкие пальцы. Смотри не спугни —
бежать он не станет, а схватит за нос и колени.
Так полая кукла пускает пустоты по вене,
и память о лицах и днях растворяется в пене,
и лидер послушных убийц узнаёт об измене,
и слышишь от мамы, что стала совсем как они).

С утра мне хотелось... но что тут теперь вспоминать.
Всё так: это я, это труп, это вы, это крики.
Всё так: это он, это я, это яд, это рать
таких же, как я, только менее, что ли, великих.

С утра мне хотелось вдавить свое тело в кровать.

julie-verl

(это черновик, скорее)

Темное время суток

Раз.

Я проснулась ночью от вопля: "Падай!". Из темноты хрипят: "Сука, падай вверх!". Звуки борьбы — эти, знаешь, "тыдыщ", "не надо"... Что там еще — не видать из-под сжатых век. Скоро заткнутся — засну. Но какой же сон был...

Два.

Ты в пустыне, и, кажется, это всё. Здесь ни намека — до самого горизонта — что покровитель придет и тебя спасет. Ночь наступает, и холод крадется в глотку: мало того, что сдохнешь, — еще больным...

Три.

"Ну зачем он поперся на ту высотку? Способов мало уйти от своей вины? Мог, например, пометаться, достать заначку, съездить куда-нибудь... Нет, он залез, скакнул, долго летел и упал на такую тачку!.."

Квадро.

"Ей просто пришлось, не гони волну. Если б меня избивали так безрассудно, утром бы кофе в постель и "прости, ну чо" — чтобы все заново в темное время суток — тоже бы шею проткнула ему ключом".

Снова проснусь среди ночи от вопля: "Падай!"...

julie-verl

Монотеизм

А если подумать, господи, как все это далеко:
и люди с прокрусто-гостами, и красное молоко —
то пища богов уныния, то вдруг запивон богинь...
Не красное каплет — синее. И в нем не видать ни зги.

Бинтом замотав двумордие, бегу нарушать обет
(какие, к архонту, оргии, тут хоть бы сказать "привет").
И доски трещат под пятками — здесь то ли подмостки, то
ли жертвенник, не запятнанный пока ни одной святой.

Но если подумать, боженька, вот дернуться так и встать
и медленно, замороженно вглядеться в глазной кристалл,
то станет молиться просто нам. Желаем, к примеру, жить, —
так скажем: "Стели нам простыни, пусть будут и не свежи".

Хотим рассуждать, как киники, и в сети ловить летяг —
тогда: "Запали светильники, пусть даже они коптят"...
А если придут плечистые убить, показав печать —
то: "Господи, гнева пречистого..." — запнуться и замолчать.

И снова пинают гостами, пугают гнилыми досками,
и если подумать, господи (за это ударишь в нос, поди),
то дай мне не света, господи,
а блеск твоего меча.

julie-verl

Легион

никогда не пей горючку натощак
никого не собирай в последний путь
а не то придут неумные в плащах
чтобы выкрасть и зарыть кого-нибудь

ничего что не горит не делай сам
никуда не плюй и не кидай монет
низачем меня не гладь по волосам
все равно на этих змеях шерсти нет

эту песню пишут кровью по земле
чтобы мы смогли немного отдохнуть
никому не говори что нюхал клей
никогда не уходи в последний путь

впрочем если есть причины уходить
расскажи мне может даже соглашусь
но пожалуйста не вякни о любвях
это будет ни в пизду ни в легион

julie-verl

Не выходи.

Лежи себе, хрипи — тихонько только, чтобы не оглохнуть.
Все, кто хотел с тобой отважно сдохнуть, покинули твой эр квадрат на пи.
Не выходи: к свободе нет причин, тебе же ко всему нужны причины.
Машину смерти скоро не починят, поэтому расслабься и молчи,
не выходи — успеешь.
Почему
ты здесь застрял — вопрос не третий даже.
Запомни только: не бывает гаже
насилия, чем если ты — себя же.
За это — отправлять на Колыму.

Не выходи. На улице мороз не в первый раз твердит протагонистке:
"Тепло ль тебе? Да не стелись так низко, давай же, поднимайся в полный рост".
В ее груди замерз туберкулез — такой, что не дает задать вопрос:
"Ну почему ты не нальешь мне виски, какие в этом риски, was ist los?
Мне все равно не стать твоей предтечей — вдыхать мне очень скоро будет нечем..."

Ты хочешь знать, что у тебя в груди? Вот погоди, ужо настанет вечер...

Не требуй. Не ори. Не выходи.

julie-verl

ломится в церковь пьяная паства
выскочив в это место извне

кто здесь?
кто проломил пространство
чтобы вбежать ко мне?

выкормить летом выходить вымыть
выставить в зале выстрелить в рот
это мне сделать? нет с головы мы
не начинали. и не начнет

в мире стыда и в гласности сюра
если привычки мешают петь
брось их
грудью на амбразуру
выйди
взгляни
ответь

julie-verl

Мэри и Макс

Я иду, смотря на следы прошедших, там и тут — то слёзка, то мяса шмат.
Все не так прекрасно, как феи шепчут, но уже, конечно, и не кошмар.
Раньше было "рано", в котором — раны, раньше было холодно и смешно,
а теперь по плитам снуют вараны, составляя фрейдовское "оно".

Я иду по белым красивым плитам, размышляя, как это — сбиться с ног,
быть вонзенным, высыпанным, пролитым в ежедневный, бодрый, живой поток,
стать частицей пыли в слепой комете, — вот такая, знаешь ли, самоцель...
Только мне, конечно, уже не светит даже тень луны на твоем лице.

Сквозь траву пробился горячий камень, на камнях — трава, ты права, права.
Я иду, размахивая руками: раз-два-три, раз-два, раз-два-три, раз-два.
Вот такая жизнь. Я, по крайней мере, притворяюсь, что отбиваю такт.
Ну а ты-то что, дорогая Мэри? Ты уже придумала свой теракт?

Я иду, иду, дорогая стерва, понимая: вымучен и смешон.
Ты взорвешься, либо заснешь в застенках. Я усну под солнцем — и хорошо.
Я иду, забыв и слова, и жесты, как и все, что долго, с трудом зубрил...
Мне приснится запах намокшей шерсти
и твои слова:
"...трепетанье крыл".

julie-verl

вот смотрю — да и вижу, что след полинял,
как тетрадь на окне к сентябрю.
и доходит — приходит простое в меня:
надо вывинтить к ангелам крюк,

надо спрятать веревку нетвердой рукой
(мыло тоже, но влом же, влом),
надо взять из-под ног табурет с вензельком,
чтобы вынести им стекло.

покачать на руках, уронить и бежать.
уронить и бежать не затем,
чтобы выйти к такой, как тифозный жар,
но бессмысленной красоте.

и бежать, а зачем? только след полинял,
а другого никто не несет.
остается стремиться вот так, не поняв...
да и все.

julie-verl

валяй
проткни меня точкой сожми пробелом
вишневое брызнет. так ты когда-то пел им?
им, не то чтобы мелким, но да, презренным
жарко курлыча тянулись к тебе
хрен им

валяй
отрежь мне ресницы скорми их птицам
бывает такое: забудется — не простится
магнитное поле засеют опийным маком
магнитная буря выдерет всё
так им

валяй
давай не стесняйся бери кинжальчик
прошлого жаль уже так что не будет жальче
но вечность оставим терре и разным аквам
так вам
и что ты тут скажешь еще
так вам

валяй
ступи мне на горло взлети не грохнись
в черных моих глазах засинела окись
скоро проснусь и пойду приготовлю мяса
все же отлично что все стало так
ясно

julie-verl

Аудио

— Нет, не распоюсь. Только зря устану.

пусть их детка пусть
все мы не титаны

— Нет, не подрасту. Каблуки надену.

слушай слушай стук
в алых полых стенах
слушай звон в полу
слушай визг весталок
слушай слушай слу
слышишь перестало

— Режиссерша — зверь. На сегодня хватит.

отдыхай теперь
в тяжкой красной вате

julie-verl

Спи, моя радость, усни. Руки скручены кабелем,
мертвые нервы мерещатся в трещинах кафеля.
Все завершится в минуту. Но, может, и в две.
Хватит, блядь, биться, не вынесешь ты эту дверь!

Спи, моя радость, так будет гораздо полезнее.
Слышишь, ты слышишь, как в визге заходится лезвие?
Не раскидав ни пылинок, ни искр, ни крох,
мы перережем все ветки ночного метро.

Вылетят и не вернутся жар-птицы бескостные,
сдохнет Горгона Медуза с зелеными косами,
ангелы, сколько их есть, упадут с острия...
Неблагодарная! Польза здесь только твоя!

Где-то вовне в это время летают события:
кто-то сумел получить опиаты из трития,
кто-то хлебнул углерода, азота и калия,
кто-то прошел через Афганистан и так далее,
кто-то лежит на бетоне и завтра простудится,
кто-то седеет от страхов сердечно-сосудистых,
кто-то твердит: на, мол, ешь мое сердце, как яблочко,
кто-то спивается — страстно, гитарно и лавочно.
Где-то впервые за год заработало радио:
что-то рвануло, засыпало, гадины, гадины,
снова вещают пророки, а вот бы заткнуться им,
нас позабыть и вернуться к своим конституциям!
Треплется в ветре опять этот флаг одноразовый —
пользуют снова, и будут ведь, как ни наказывай,
частыми, злыми ударами, частыми, частыми...

Скоро и ты сможешь выйти и примешь участие.

Спи, моя радость, усни. Мы почти что закончили.
Скоро вплывут в горизонт небольшие вагончики —
в них увезут, чтобы сжечь и забыть лет на пять
мусор, который сейчас удалось нам изъять.

Спи, моя радость. Все бездны закроем повязками —
будет не плохо, а тихо и даже чуть ласково.
Город заснул. Видишь, милая, спит и дурдом.
Спи, моя радость.
Проснешься потом.
Все потом.