bun

Джокер сильное кино, но наполненное отборным говном. Мединский все правильно сказал. Если вам нравится джокер — вы очевидно говняшка.

Kotobasis

Поверите ли, что, приехав в Россию, я долго боролся с чувством отвращения к родине и теперь только начинаю привыкать ко всем ужасам, которые составляют вечную обстановку нашей жизни.

1857 год, 18 августа

glupovat

Представьте, что ваша жизнь – дорога, идущая через время и общество. По обе стороны тянутся заборы, увешанные знаками: «Посторонним вход запрещен», «По газонам не ходить», «Не убий». Это условия, ограничивающие ваше поведение, законные пределы приемлемых действий. Между ограждениями вы можете бродить сколько душе угодно – но выйдете хотя бы за одно и рискуете испытать на себе всю тяжесть закона.
Теперь представьте, что кто-то начинает эти заборы сдвигать ближе.
Ваша реакция – даже то, заметите вы происходящее или нет, – целиком зависит от того, часто ли вам доводилось сходить с дороги прежде. Многие люди никогда не отклоняются от середины тропы; не будь заборов вообще, они бы и то не отклонялись. Они из тех, кому никогда не понять, с чего воют все эти радикалы и маргиналы; как ни крути, а ведь их-то жизнь ни капельки не изменилась. Им без разницы, где находятся заборы – у самых их плеч или далеко на горизонте.
А вот для прочих из нас рано или поздно наступит момент, когда направишься к месту, где в прошлом можно было гулять без всяких ограничений, и внезапно наткнешься на забор. Это лишь вопрос времени.
Когда случается подобное, человека может удивить, насколько близко к нему подобрались эти штуки, а он даже и не заметил. Я вот точно был удивлен.
Сказанное не значит, что я умом пребывал в неведении относительно ослабления гражданских прав на этом континенте. Просто для меня, образованного белого типа с довольно защищенной жизнью, это понимание было скорее теоретическим, чем интуитивным, опосредованным, а не прямым. Поэтому, возвращаясь с другом из поездки, я ожидал, что меня досмотрят наши таможенники на нашей же границе. Еще я ожидал, что если они пожелают обыскать мой автомобиль, то сообщат мне об этом и попросят открыть багажник.
Когда же ничего из перечисленного не случилось – когда в двух километрах от границы меня остановили пограничники, и я, оглянувшись, увидел, что они копошатся в нашем багаже, словно шайка бродячих муравьев, – я не ожидал особых проблем, выходя из машины с намерением спросить, что происходит.
Так и вижу, как на этих словах многие читатели закатывают глаза. «Ну да, естественно. Никогда не выходи из машины, если не велят. Никогда не смотри им в глаза. Никогда не задавай вопросов. Иначе пеняй на себя». Этим людям мне сказать нечего. Всем остальным скажу: смотрите, до чего мы дошли. Теперь у нас вне закона ожидать нормального общения с теми, кто в общем-то должен нас защищать. И люди это одобряют.
...
Разумеется, в конце концов меня признали виновным. Но не в нападении, что бы вы там ни слышали. Суд установил, что агрессия с моей стороны отсутствовала, не было даже брани или разговора на повышенных тонах, несмотря на заявления прокурора, будто я «оказывал сопротивление» и «душил сотрудника пограничной службы». В итоге сторона обвинения сделала упор на тот факт, что я – уже словив несколько ударов в лицо, но еще до того, как получил дозу слезоточивого газа, – не подчинился в ту же секунду, а спросил: «Да в чем дело-то?» И никого не волновало, что меня действительно били по лицу или что сами пограничники лгали под присягой.

Это не цитата из Бабченко, как вы могли подумать, и даже не откровения какого-нибудь новоявленного правозащитника о поездке на Северный Кавказ. Это фантаст Питер Уоттс делится воспоминаниями, как он десять лет назад из своей страны лесных эльфов (Канады) съездил в гости в страну эльфов светлых (США).