Жалкое зрелище представлял конгресс врачей в Висбадене! Они без конца торжественно благодарили Гитлера – «спасителя Германии», хотя – как было заявлено – расовый вопрос прояснен еще не до конца, хотя и «чужаки» Вассерман, Эрлих, Нейссер достигли выдающихся результатов. Среди товарищей по расе, «сорасников», так сказать, из моего ближайшего окружения нашлись и такие, кто в этом двойном «хотя» увидел проявление смелости; вот что самое отвратительное в этом деле. Нет, все-таки самое гнусное в том, что я должен постоянно заниматься этими идиотскими расовыми различиями между арийцами и семитами, что я вынужден рассматривать все это кошмарное погружение во мрак, все это порабощение Германии только с одной точки зрения – еврейской. Я воспринимаю это как победу гитлеризма, одержанную лично надо мной, и не хочу мириться с этим.

Новый Дрезден это вам не «мак'»-мир — это сраная неприметная дыра, населенная патологически подозрительными сербами, нагло снобистскими саксонцами, тремя различными оттенками балканских беженцев и целым бестиарием психопатически-националистических психов. Планетарный спорт — это состязания по недовольству, в котором они непревзойденные мастера. Я сказал «непревзойденные мастера», подразумевая — они не так плохи, как могли бы быть. Объединение происходило в течение последних девяноста лет, с тех пор как оставшиеся в живых оживленно завершили резню всех остальных, основали федерацию, провели изящную по местным меркам ядерную войну, сформировали следующую федерацию и зарыли топор войны (в еще большей дыре, чем сами).

Представь себе, что ты – шифровик.
Представь, что у тебя есть ум, но нет разума, есть задачи, но нет сознания. Твои нервы звенят от программ выживания и самосохранения, гибких, самоуправляемых, даже технологических, – но нет системы, которая приглядывала бы за ними. Ты можешь подумать о чем угодно, но не сознаешь ничего.
Трудно представить такое существо, правда? Практически невозможно. Даже слово «существо» здесь выглядит слишком фундаментальным, не вполне уместным.

Попробуй!

Представь, что ты сталкиваешься со структурированным сигналом, который насыщен информацией и удовлетворяет всем критериям осмысленной передачи. Опыт и эволюция предлагают множество открытых путей для поведения в такой ситуации, точек ветвления на блок-схеме. Иногда подобные передачи ведут соплеменники, чтобы поделиться полезной информацией: их жизни ты будешь защищать согласно правилам родственного отбора. Иногда сигнал исходит от конкурентов, хищников или других противников, которых надо уничтожить или сбить со следа. В этом случае информация может оказаться тактически полезной. Некоторые передачи могут даже исходить от существ, хоть и не родственных, но способных стать союзниками или симбионтами во взаимовыгодных действиях. На каждый из таких случаев и на множество других можно выработать подходящий ответ.
Ты расшифровываешь сигнал и приходишь в замешательство:

«Я здорово провела время. Получила массу удовольствия. Хотя стоил он вдвое больше любого другого жиголо под куполом… Чтобы вполне оценить квартет Кизи… Они ненавидят нас за нашу свободу… Теперь смотри внимательно… Пойми!»

Эти термины не имеют значения. Они неразумно рефлексивны и не содержат полезной информации – и все же организованы логически. Они не могли возникнуть случайно. Единственное объяснение заключается в том, что некто зашифровал бессмыслицу под видом полезного сообщения, и обман становится очевиден, только когда время и силы уже потрачены. Сигнал не имеет иной цели, кроме пожирания ресурсов получателя с нулевым результатом и уменьшением приспосабливаемости. Это вирус.
Ни сородичи, ни симбионты, ни союзники не создают вирусов.
Этот сигнал – нападение, и его источник – мы.

Снусмумрик был рождён режиссёром-телевизионщиком. Причём до поры он сам того не подозревал и жил себе ни шатко ни валко, пробавляясь попрошайничеством,  конферансом и организацией детских утренников. Но когда Морра стала искать кого-нибудь, кто взялся бы за организацию вещания, он как-то сам собой возник в процессе. И со словами "вы, как я тут за вас понимаю, уже замудохались?" процесс возглавил.

— Я отступаю, — заявляет Марсель. — В прошлом ты находил мои идеи достойными подражания. И я хотел бы продать их тебе. — Он обводит рукой студию. — Все свои работы. Я знаю, что ты можешь себе позволить их купить.
Сернин изумленно моргает.
— Но почему?
— Все это напрасно, — говорит Марсель. — Там, наверху, обитают гиганты. Мы для них ничего не значим. Кто-то может раздавить нас и даже не заметить этого. Нет смысла рисовать красивые картинки. Все уже создано. Мы просто муравьи. Единственное, что стоит делать, — это заботиться друг о друге.

В тот вечер они с отцом больше не разговаривали – и не потому, что опасались «жучков». Дом был заполнен ботами, компьютерами и приборами, каждый из них обладал крохотным, невероятно консервативным разумом, запрограммированным следить за всеми вокруг. И телевизор, и система кондиционирования, и робот-уборщик – все они хранили верность, прежде всего, своим изготовителям и продавцам, а не владельцам.

Эксперименты по оцифровке природных нейронных сетей и воспроизведению их работы встали на поток, и разработка технологий идет полным ходом. Некоторые из радикальных либертарианцев предполагают, что когда технология созреет, смерть — из-за налагаемого ей чудовищного ущемления права человека на собственность и голос — станет самой большой правовой проблемой общества.
В большинство страховых договоров, предлагаемых ветеринарными клиниками, теперь за небольшой взнос включается дополнительный пункт об оплате клонирования домашних животных в случае их гибели в обстоятельствах, влекущих стресс для хозяина. Клонирование людей в большинстве развитых стран все еще нелегально, хотя никто уже толком не может уверенно ответить на вопрос, зачем его запрещать, и все связанные вопросы подняты на обсуждение. Хорошо, что никто из законодателей не продвигает необходимость принудительного аборта однояйцевых близнецов.

На Международном Конгрессе Исполнительских Прав проходит третий раунд антикризисных переговоров, призванных еще немного отсрочить окончательный крах установленного Всемирной Организацией Интеллектуальной Собственности режима лицензирования музыки. С одной стороны, силовики из Американской Ассоциации Охраны Авторских Прав лоббируют ввод полного контроля над воссозданием измененных эмоциональных состояний, связанных с произведениями искусства и их исполнением. Чтобы доказать серьезность своих намерений, они похитили двух «инфоинженеров» из Калифорнии, которые были вымазаны дегтем, вываляны в перьях и выставлены у позорных шестов с перебитыми суставами. Таблицы на шестах обвиняли их в реконструировании сценариев с использованием аватаров умерших, и таким образом вышедших из-под действия авторского права кинозвезд.
По другую сторону баррикад Ассоциация Свободных Артистов требует права играть музыку на улице, не подписывая контракт о звукозаписи, и обвиняет ААОАП в том, что они — средство аппаратчиков из Мафии, выкупивших лежащую при смерти музыкальную индустрию, чтобы получить легальный статус. В ответ на это директор ФБР Леонид Куйбышев заявляет, что «Мафия не имеет значительного присутствия в Соединенных Штатах».

Виктор Клемперер
«LTI. Язык третьего рейха. Записная книжка филолога.»
Первый год. Из дневника.
17 июня. Кто же такой на самом деле Ян Кипура, соотечественник или нет? Недавно запретили его концерт в Берлине. Тогда он был еврей Кипура. Потом он появился в фильме, снятом на кинофабрике Гугенберга. Теперь он был «знаменитый тенор из миланского „Ла скала“». Наконец, в Праге люди насвистывают его песенку, которую он исполняет по-немецки, – «Сегодня ночью или никогда!» Тут он – немецкий певец Кипура. (Лишь значительно позже узнал я, что он – поляк.)

«Я работаю на благо всех и каждого, а не ради узколобых национальных интересов, Пэм. На будущее, где нет недостатка ни в чем, и им в таком будущем нет места. Ты все еще не можешь вырваться из рамок досингулярностной экономической модели, которая вся построена вокруг краеугольного камня дефицитности. А между тем, распределение ресурсов перестало быть неразрешаемой проблемой — с ней окончательно справятся в течение десятилетия. Пространство является плоским во всех направлениях, и можно занять у первого вселенского банка энтропии столько пропускной способности, сколько нам нужно! Представь, признаки существования умной материи уже обнаружены. MACHO и аномально большие коричневые карлики в галактическом гало, с избытком излучения в дальнем инфракрасном диапазоне и подозрительно большой продукцией энтропии… В M31, по последним оценкам, до семидесяти процентов барионной массы является компьютронием — уже являлось им две целых девять десятых миллиона лет назад, когда были испущены наблюдаемые сейчас фотоны. Разрыв в степени развития между инопланетянами и нами сейчас, наверное, в триллион раз больше, чем между нами и нематодами. Ты хоть примерно представляешь себе, что это означает?»

Двое парней, похожих на студентов, жарко спорят о чем-то на немецком, судя по синхронному переводу в очках Манфреда — о том, не является ли тест Тьюринга дискриминирующим законом, нарушающим нормы по правам человека в европейской конституции.

— Вот как это работает. В экзопамяти хранится информация — вся информация, имеющаяся в Ублиетте: условия жизни, ощущения, мысли, абсолютно все. Гевулот в реальном времени обеспечивает доступ определенной личности к определенным разделам. Это не просто пара персонального и общедоступного ключей, это сложная иерархия, древовидный дешифратор, где каждая ветвь может быть открыта только при наличии корневого узла. При встрече с кем-либо ты заключаешь соглашение о том, какими данными обмениваться, что рассказать о себе и что оставить в памяти.

Но секретность — одно из главных условий миссии. Поэтому она носит оболочку временного гевулота, выданного им таможенниками в черных панцирях на станции «бобового стебля» (запрещено импортировать нанотехнологии, ку-технологии, технологии Соборности; запрещено ввозить запоминающие устройства, способные хранить базовый разум, запрещено…), скрывает свой метамозг, скелет из ку-камня, виртуальное оружие и все остальное

Это, пожалуй, самое большое цирковое представление (Barnumiade) Геббельса, которое я видел. Не думаю, что его можно превзойти. Я имею в виду плебисцит в поддержку политики фюрера и «единого списка» на выборах в рейхстаг[46]. На мой взгляд, все это сделано настолько грубо и топорно, что дальше просто некуда. Плебисцит – для тех, кому слово это знакомо (а кому незнакомо – тому пусть объяснят), – ассоциируется с именем Наполеона III, и для Гитлера, вообще говоря, лучше было бы обойтись без таких ассоциаций. «Единый список» же явно свидетельствует о том, что рейхстагу – как парламенту – пришел конец. А чего стоит весь этот пропагандистский цирк: на лацканах пальто носят таблички с надписью «Да», и продавцу этих табличек не откажешь, опасаясь косых взглядов. Это такое насилие над обществом, что в принципе оно должно было бы оказать действие, противоположное тому, которое предусматривалось…
«В принципе» – но ведь до сих пор я всегда обманывался. Я сужу как интеллектуал, а господин Геббельс рассчитывает на опьяненную массу. И, кроме того, на страх людей образованных. Тем более, что никто не верит в соблюдение тайны выборов.

Характерное пристрастие к тому или иному знаку препинания свойственно и отдельным людям, и группам. Ученые любят точку с запятой; стремясь к логическому построению фразы, они требуют разделительного знака, который был бы решительнее запятой, но не был бы и абсолютным пределом, как точка. Скептик Ренан утверждает, что вопросительный знак можно использовать сколь угодно часто. Деятели «Бури и натиска» щедро сыпали восклицательными знаками. Ранний немецкий натурализм охотно пользуется тире: предложения, цепочки мыслей не выстраиваются в соответствии с тщательно продуманной ученой логикой изложения, они обрываются, они только намекают, повисают в воздухе незавершенными, их сущность – неуловимая, скачущая, ассоциативная, что отвечает состоянию их возникновения – внутреннему монологу или оживленной беседе, особенно между двумя людьми, не привыкшими к дисциплине мышления.