to post messages and comments.

А вы знали, что первые емаксы были механическими, в их лиспе были деревянные скобки, которые часто ломались, и программа начинала непредсказуемо выполняться. Это было большой проблемой и механические емаксы прожили не долго. Следующая модель емакса была уже с электрическим приводом, и вот у этой модели уже появились те самые, известные всем, педали. Рычаги переключения индентации из электрической модели решили убрать, однако, в последствии снова добавили в ламповую модель.

Почему это называется "расширением сознания"? Все вещества, что я пробовала вызывали довольно сильное ощущение ограниченности и сжатости, практически клаустрофобию. Расширение возникало только на полном чистяке и само по себе.

Оно бьётся.
Неуклонно и, вместе с тем, безжизненно, без заметного движения, обвивает голову свинцовый венок сознания. Перед глазами — словно выцветший рисунок от солнца, — холст собственной реальности; он застывает мелками на окне, смывается грязным и солёным дождём, и медленно, капля за каплей, стекает в пересохшем русле сознания; его не убрать, даже если задрожать, даже если закрыть ладонями ущелья глазниц: ветер не прогонит теперь уже дымчатый холст.
Он оседает в глубинах ущелья; неторопливо, будто боясь оступиться и бесследно слететь в бездну, обволакивает все порезы в этих ущельях, которые остались такими же свежими и одновременно казавшиеся вечными, потому как никогда не получалось ответить самому себе на простой, казалось бы, вопрос: "Откуда же они взялись?". Венок, природы так же неизведанной, покрывается зарослью вопросов; он мог бы даже слегка блестеть своим холодным металлическим светом, если бы ущелья не были укрыты ладонями рук. Но сам этот хаос движения холста, его порывы покрыть всё густой плёнкой и излечить, теперь обескураживает ещё больше; и уже мерещется какая-то закономерность в движении его молекул, его дымчатой формы, в конце концов, его внешней пустоты, засасывающей всё, чего он касается. Эта пустота выплёвывает мнимую улыбку извне, отражающуюся в тысячах лекал; испускает облегчение и радость, пылкость и апатичность; хищник по своей природе выжидает, не в силах пробиться через ладони. Кажется, что ущелье оплакивает себя протяжно:

"Сердце, оно всё ещё бьётся?
И что теперь мне остаётся
В этом свете дрожащей рябью
На воде отражённых улыбок?"

Неглубокий, но тяжёлый, дающийся с трудом вдох, отвечает на этот вой:

"Убери одеяла и открой много новых сердец
Круши лекала, в отражении нет сути
И прошу, сбрось с себя этот железный венец
Более с холстом ты не увидишь жути"

***

Вдалеке мегафон скандирует цифры с надрывом.
Руки сжаты в кулаки, глаза открыты: пристально,
Пытаясь разложить на мельчайшие частицы,
Вновь и вновь всматриваются в числа.
Свободный, полный вдох — как раскаты грома
Впускает новое создание, и теперь
Равномерно лечит холст ущелья раны:
В сердцах течёт и цвет, и звук, и слово.